Глава 35. «Пять минут счастья»

Эпиграф: «Иногда самые счастливые моменты приходят не для того, чтобы остаться, а для того, чтобы мы знали, что именно потеряли»
Саундтрек: Billie Eilish - ilomilo

Я проснулась резко, хотя не могла сказать, что именно меня разбудило. Несколько секунд просто лежала, смотрела в потолок и пыталась понять, почему внутри так тяжело, пока вчерашний день не вернулся в память целиком. Директриса Кан.

Чёрт.

Вот о чём я подумала первым делом.

Я сказала ей то, что должна была сказать. Или, по крайней мере, надеялась, что сказала достаточно, чтобы заставить её испугаться, чтобы впервые за всё это время она поняла: мы больше не собираемся молча стоять и смотреть, как она делает с нами всё, что хочет.

Но теперь, когда всё закончилось и я осталась одна, уверенности уже не было.

Я снова прокручивала в голове её лицо, каждое движение, каждую паузу, даже то, как она посмотрела на меня перед тем, как я вышла из кабинета. Эта сцена никак не хотела отпускать. Она засела где-то внутри, неприятно и остро, как заноза, которую невозможно подцепить пальцами. Чем больше я пыталась от неё избавиться, тем сильнее она напоминала о себе.

И хуже всего было то, что я не знала, чего ждать сегодня.

Вчера я впервые за всё время увидела в ней не того человека, которого привыкла видеть в стенах Сонхва. Просто женщину, которая на несколько секунд выглядела испуганной.

Мне было страшно, потому что я действительно увидела страх. Или мне показалось? Я уже не знала.

Может, она снова играла. Может, прекрасно понимала, какие эмоции должна показать, чтобы мы поверили, что загнали её в угол. Такие люди ведь не выживают годами случайно. Они умеют притворяться, умеют давить на слабые места, умеют заставлять тебя сомневаться в собственных глазах.

Но если страх был настоящим? Если Кан действительно чего-то боялась? Если всё это время она сама была частью системы, из которой теперь не могла выбраться? От этой мысли стало только хуже.

Потому что тогда я совершенно не понимала, кем она была для нас. Врагом? Жертвой? Соучастницей? Может быть, всем сразу? И как вообще можно спасти человека, который столько лет помогал разрушать жизни других?

Я перевернулась на бок и уставилась на стену.

А потом вспомнила крышу.

Картина всплыла в памяти настолько отчётливо, что мне захотелось снова зажмуриться. Я помнила его руку на ней, помнила, как он приблизился, как поцеловал её, и то, как директриса замерла под его прикосновением. Тогда мне показалось, что она вообще перестала дышать.

Почему?

Страх? Привычка? Отвращение? Или что-то совсем другое?

Я помнила, как после его ухода она закурила, хотя руки у неё заметно дрожали. Пальцы подрагивали, а взгляд был куда-то направлен, будто она вообще забыла, где находится. Я тогда смотрела на неё издалека и не могла понять, что происходит.

Теперь эта сцена возвращалась снова и снова.

Что между ними было?

Я ненавидела, что у меня нет ответа.

Если директриса Кан просто боялась Лисана, тогда всё было понятно. Насколько вообще может быть понятно то, что происходит здесь. Но если между ними существовало что-то большее... если она была привязана к нему не только страхом, если сама выбрала эту сторону когда-то давно, то что помешает ей предать нас сейчас?

Ничего. Абсолютно ничего. И от этого по спине пробежал холодок.

Я стиснула край одеяла и заставила себя перестать прокручивать одну и ту же сцену. Бесполезно. Как только я пыталась от неё отмахнуться, в голове появлялась другая.

Чонгук.

Вот только о нём мне вообще не хотелось думать, потому что я скрывала от него то, что произошло.

Каждый раз, когда он оказывался рядом, я чувствовала это неприятное напряжение где-то под рёбрами. Хотелось просто взять и сказать ему всё. Вывалить правду прямо сейчас, пока слова ещё не успели снова застрять в горле.

«Я видела их».

«Я знаю, что между ними что-то есть».

«Я не понимаю, что именно происходит».

«Я боюсь, что она нас предаст».

Почему я молчала? Я сама не могла нормально ответить. Наверное, боялась его реакции. Боялась увидеть в его глазах то, чего не смогу выдержать. Но ещё сильнее боялась другого — что после моих слов он снова попытается полезть туда, куда не должен, потому что это касается его отца. А если Чонгук узнает что-то, что заставит его сорваться?

Я знала его.

Знала, как он умеет молчать, когда ему больно, а потом делать какую-нибудь глупость, будто боль от этого исчезнет. Знала, как он злится, когда чувствует себя беспомощным. И знала, что если скажу ему правду, назад уже ничего не вернуть.

Но разве это оправдание? Нет. Я прекрасно понимала, что он имеет право знать. И всё равно молчала.

Трусиха.

Это слово пришло в голову первым, и я даже не стала спорить с собой. Потому что, может быть, так оно и было. Я могла сколько угодно убеждать себя, что пытаюсь его защитить, что выбираю правильный момент, что пока не уверена и не хочу говорить о том, чего сама не понимаю.

Но правда оставалась прежней: мне было страшно.

Каждый раз, когда Чонгук смотрел на меня, я чувствовала, как внутри всё сжимается. Вчера на тренировке он снова посмотрел так, будто заметил больше, чем я хотела ему показать. Я тогда отвела глаза и сделала вид, что ничего не произошло.

А ведь я хотела сказать ему совсем другое. Хотела рассказать всё. Хотела просто подойти и сказать: «Чонгук, мне страшно». Наверное, именно это было бы честнее всего. Но я не сказала.

Я уткнулась лицом в подушку и тихо выдохнула.

Чёрт.

Мне вообще не хотелось думать о том, что будет дальше.

Что случится, когда всё закончится? Когда мы либо победим, либо проиграем? Что будет, если наш план сработает? А если нет? Что будет с нами после этого?

Я не знала.

И особенно сильно меня пугала мысль о том, что однажды всё это закончится, а я вдруг пойму, что могла что-то сказать, могла что-то сделать, могла удержать кого-то рядом, но испугалась и промолчала.

Мне не хотелось потом жить с этим. Не хотелось снова оглядываться назад и думать: «А если бы я тогда...» Я уже слишком много потеряла, чтобы позволять себе ещё и такие сожаления.

Лалиса.

Она всегда каким-то образом оказывалась рядом, даже когда я сама не просила. Могла ввалиться ко мне с каким-нибудь совершенно идиотским выражением лица, начать говорить ерунду и через пять минут заставить меня смеяться, хотя ещё недавно мне хотелось плакать. Иногда она раздражала меня до невозможности, особенно когда начинала слишком много болтать, но я даже представить не могла, что однажды её не будет рядом.

Джису.

Спокойная, рассудительная, с этим своим вечным выражением лица, будто она заранее знала, чем закончится любой наш спор. Иногда мне хотелось зашвырнуть в неё подушкой за очередное «я же говорила», но, если становилось действительно страшно, я почему-то первым делом искала именно её взгляд.

Дженни тоже была рядом. Такая же упрямая, как я, только в некоторых ситуациях ещё хуже. Она могла спорить до последнего, даже когда все вокруг уже поняли, что спорить бессмысленно. Но именно она всегда каким-то образом давала понять, что я не одна.

А парни...

Чимин, который умудрялся шутить даже тогда, когда ситуация становилась настолько напряжённой, что хотелось просто выйти из комнаты и никогда не возвращаться.

Тэхён, который мог молчать половину вечера, но каким-то образом всё равно оказывался рядом именно тогда, когда был нужен.

Юнги, который делал вид, что его ничего не волнует, хотя мы все прекрасно знали, насколько сильно он переживает за остальных.

Иногда я смотрела на нас со стороны и не понимала, как вообще мы умудрились стать друг другу настолько близкими. Мы ведь не должны были быть семьёй. Не в этом месте, не при таких обстоятельствах. И всё же стали. Наверное, именно поэтому мысль о том, что с кем-то из них может что-то случиться, была для меня страшнее собственной смерти. Я бы сделала всё, чтобы их защитить, даже если пришлось бы заплатить за это собой.

Я замерла, когда подумала о маме.

С ней всё всегда было иначе. Остальные воспоминания могли быть страшными, болезненными, запутанными, но хотя бы существовали. А мама была почти пустым местом, которое я всю жизнь пыталась заполнить хотя бы какими-то ответами.

Я знала её имя, знала лицо, помнила голос настолько смутно, что иногда сама не была уверена, действительно ли помню его или просто придумала. И всё. Я не знала, где она, не знала, жива ли, не знала, что с ней произошло, а слова Чон Лисана до сих пор сидели в голове занозой:

«Ты никогда не узнаешь правды».

Я ненавидела эту фразу. Ненавидела его за то, что он сказал её так спокойно, будто речь шла о чём-то совершенно обычном. Сколько раз я пыталась представить, что произошло с мамой? Сколько раз спрашивала себя, почему она исчезла? Куда её увезли? Почему никто не искал её? Почему я сама ничего не помнила?

Иногда мне приходила мысль, от которой становилось физически плохо: а вдруг она действительно умерла много лет назад, а я всё это время цеплялась за надежду, которой никогда не существовало?

Глаза защипало. Я резко провела ладонью по лицу, ещё до того, как слеза успела скатиться по щеке.

Нет, только не сейчас. Я не хотела плакать. Я не могла позволить себе снова развалиться из-за того, на что у меня всё равно пока не было ответа.

Я несколько раз глубоко вдохнула и наконец села на кровати. В комнате было тихо. За окном уже начинался новый день, а я всё ещё чувствовала себя так, будто осталась во вчерашнем. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много того, о чём я молчала. Но сколько бы я ни боялась, лежать здесь дальше было бессмысленно.

Лиса заворочалась на соседней кровати, издав звук, похожий на стон умирающего животного. Она перевернулась на спину, не открывая глаз, и выдала:

— Слышь, Снежная Королева, если ты прямо сейчас не перестанешь думать о своём принце, я за себя не ручаюсь.

Я фыркнула.

— Во-первых, я думала о том, как ты храпела всю ночь. Во-вторых, если ты продолжишь говорить про «принца», я тебя ударю.

— Ты меня не ударишь, у тебя совесть есть, — она приоткрыла один глаз и посмотрела на меня с таким выражением, будто я была её главным развлечением на сегодня. — А вообще, можешь сказать, что я умерла?

— Могу. Только кому?

— Всем. Особенно Тэхёну. Пусть живёт с этой болью.

— Почему именно Тэхёну?

— Не знаю. Он первый пришёл в голову.

— Очень логично.

В этот момент в дверь постучали, и на пороге появилась Джису. Она выглядела так, будто уже успела прочитать книгу, выпить кофе и, возможно, написать научную работу, пока мы с Лисой еле открыли глаза. Её волосы были идеально уложены, и на лице была улыбка.

— Доброе утро, — сказала она, заходя в комнату и садясь на стул. — Я уже на завтрак ходила, пока вы тут планы строите.

— Ты что, серьёзно? — я уставилась на неё. — Уже?

— Ну да, если бы я ждала вас, я бы умерла с голоду, — она пожала плечами с невозмутимым видом. — Ты даже не представляешь, что сейчас творится в столовой. Там привезли новую партию пончиков с кремом, которые всем нравятся, и их уже почти разобрали. Я взяла два для себя.

— Для себя?! — Лиса чуть не подскочила с кровати. — А нам? Ты о нас не подумала?

— Я подумала, что вы сами решите свою судьбу, — Джису улыбнулась. — Но если вы придёте через пять минут, возможно, вам ещё что-то достанется.

— Боже, Джису, ты просто жестокая, — сказала я, уже натягивая штаны. — Зачем ты нам это говоришь?

— Чтобы вы поторопились, — она встала и направилась к двери. — Если вы хотите застать пончики, вам нужно быть быстрее. И не забудьте, что скоро нам на уроки, а в этом семестре возвращаются занятия по этикету с госпожой Сон.

— Я лучше умру с голоду, чем буду слушать её, — сказала Лалиса, выходя из комнаты. — Но пончики — это святое.

***

Мы вышли в коридор, и я чувствовала, как утро наполняется смехом и теплом, которое мы могли найти только друг в друге, когда шутили о таких вещах, как пончики и неловкие моменты, которые с нами случались. Джису шла рядом с нами, улыбаясь спокойной улыбкой. А я смотрела на них и знала, что, несмотря на все трудности, у нас есть это, и это было больше, чем я могла просить.

Мы ввалились в столовую, и Лалиса первой рванула к раздаче, расталкивая локтями двух первокурсников, которые замешкались у выбора между кашей и омлетом. Я шла за ней, стараясь сохранить остатки достоинства, а Джису просто шла сзади и делала вид, что не знает нас.

Когда мы сели за стол, там уже сидели Дженни, Чимин и Тэхён. Дженни лениво помешивала кофе и смотрела на нас с лёгким презрением, как будто она ждала нас целую вечность, хотя мы опоздали ровно на три минуты. Чимин жевал пончик с таким видом, будто это был его последний приём пищи перед казнью, и наслаждался каждой секундой. Тэхён сидел с чашкой чая и делал вид, что он выше всего этого.

— Ну и где все? — спросила я, садясь на своё место. — Или мы единственные, кто ещё не умер от тоски?

— Юнги и Чонгук пошли на пробежку, — Чимин откусил ещё кусок и прожевал, прежде чем продолжить. — Я предложил пойти с ними, но они сказали, что не хотят тащить моё тело через весь парк после первого же километра. Очень заботливо, да?

— Ты и так умираешь, — сказала Дженни, не отрываясь от чашки. — Ты буквально только что съел пончик за три секунды, и у тебя сейчас начнётся сахарная кома.

— Ну чего ты, я погружаюсь в мир вкуса, — Чимин откинулся на спинку стула, приложив руку к сердцу.

— Ты погружаешься в мир диабета, — сказала Лиса, жуя свой пончик. — Но я тебя не осуждаю. Я бы тоже хотела умереть от пончиков, а не от того, что меня заставят делать реверансы на этикете уже на этой неделе.

Мы ещё некоторое время сидели за столом, болтая о всякой ерунде. Мы смотрели друг на друга и знали, что, несмотря на все трудности, у нас есть это — наша способность смеяться даже над тем, что должно было нас пугать. И это было больше, чем я могла просить.

***

После завтрака я натянула куртку, замоталась шарфом, нахлобучила шапку так, что мои уши были готовы оторваться от холода, и вышла на улицу. Я не знала, где искать Чонгука и Юнги, но я знала, что если они пошли на пробежку, то, скорее всего, они либо уже закончили, либо замерзли насмерть и теперь лежат где-нибудь в сугробе, пока их никто не нашёл.

Я прошла через двор и увидела их. Они стояли у турников, делая вид, что они серьёзные спортсмены, хотя я знала, что они просто хотят казаться крутыми перед самими собой. Чонгук висел на турнике, подтягиваясь с таким видом, будто это было самое лёгкое занятие в его жизни, а Юнги стоял рядом и делал вид, что ему плевать, хотя я видела, как он пытался сделать то же самое и не мог.

Я подошла ближе, засунув руки в карманы куртки и чувствуя, как холодный ветер начинает пробираться под шарф. Чонгук уже спрыгнул с турника, но всё ещё стоял рядом, поглядывая на меня с  ухмылкой. Юнги стоял чуть в стороне, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну что, атлеты, — я сделала паузу, наслаждаясь моментом. — Вы уже решили, что делать, когда олимпийские тренеры приедут в академию, или просто решили тренироваться, чтобы потом сказать, что вы могли бы, если бы захотели?

Чонгук усмехнулся и закатил глаза.

— Я скажу им, что я уже лучший, и что мне не нужны их тренировки. А Юнги можно забрать, ему явно не помешает, — он кивнул в сторону друга.

— Я не нуждаюсь в тренировке, — парировал Юнги, сложив руки на груди. — Я просто даю тебе шанс чувствовать себя крутым, пока я тут стою.

— Ты стоишь тут, потому что ты даже подтянуться не можешь, — сказал Чонгук.

— Я могу подтянуться! — ответил Юнги, и в его голосе появилась защитная нотка. — Я просто не хочу. Я экономлю силы.

— Экономишь силы для чего? — я скрестила руки на груди, поднимая бровь. — Для следующего раза, когда будешь рисовать Дженни?

Юнги замер. Я видела, как его лицо меняется, как он пытается найти ответ, но не может.

— Я не рисую Дженни, — сказал он. Я почти ему поверила. Почти.

— Ты рисуешь Дженни.

— Я рисую Дженни, — повторил он на выдохе, закатывая глаза. — Но она хотя бы не говорит мне, что я не умею подтягиваться.

— Зато она говорит тебе, что ты не умеешь рисовать, — сказал Чонгук, и улыбка на его лице стала шире. — Это почти то же самое.

— Это не то же самое. Это совсем другое.

— Это то же самое, — сказала я. — Ты просто не хочешь это признавать.

— Я признаю это. Я признаю, что я рисую Дженни. И я признаю, что я не умею подтягиваться.

— Молодец, — сказал Чонгук, и он подошёл ближе, чтобы похлопать его по плечу. — Это первый шаг к выздоровлению.

— Ты дебил?! Я не болен.

— Ты болен, — сказала я, и я подошла ближе. — Ты болен любовью, — Юнги закатил глаза и отвернулся.

— Ладно, — сказал Чонгук. — Теперь, когда мы разобрались с этим, может быть, мы сможем продолжить наш день?

— Ты собираешься делать это без меня? — я подняла бровь.

— Без тебя это было бы скучно.

— Хорошо, — сказала я, и я подошла ближе. — Тогда я останусь и... — я резко наклонилась, набирая снег в руку. — Снежок! — крикнула я, и в следующую секунду мой снаряд уже летел прямо в Юнги, попав ему в плечо с таким точным попаданием, что даже я удивилась своей меткости. Он замер на месте, глядя на меня с таким выражением, будто я только что объявила ему войну, хотя на самом деле я просто хотела немного повеселиться в этот холодный день. Чонгук, стоящий рядом, издал звук, похожий на сдерживаемый смех, и я видела, как он уже готовится стать зрителем этого шоу.

Юнги медленно повернулся ко мне, стряхивая снег с плеча. Он смотрел на меня так, будто оценивал свои шансы, и я чувствовала, как в воздухе повисает напряжение, смешанное с весельем.

— Ты только что подписалась на войну, — сказал Юнги. — Теперь ты не сможешь отступить.

— А я и не собираюсь отступать, — сказала я, делая шаг назад и готовясь к побегу. — Я просто не думаю, что ты сможешь меня догнать.

— Посмотрим, — сказал он, и я видела, как он наклоняется, чтобы схватить снег, и в следующее мгновение я уже бежала, чувствуя, как сердце колотится от волнения.

— Помогите! — крикнула я, смеясь, и я слышала, как Чонгук смеётся, стоя в стороне, не собираясь вмешиваться.

— Я не буду помогать! — крикнул он в ответ. — Это слишком весело, чтобы вмешиваться!

Я бежала, чувствуя, как снег попадает мне в спину, и я слышала, как Юнги бежит за мной, и я знала, что он быстрее меня, но я не собиралась сдаваться. Я повернула за угол, надеясь, что он потеряет меня из виду, но он был настойчив. Я слышала его дыхание, и я знала, что он приближается, и я была готова к этому.

— Ты не сможешь убежать! — крикнул он, и я чувствовала, как его голос приближается.

— Да я даже не от тебя убегаю, Юнги! 

— Да что ты?! — сказал он, и я почувствовала, как он схватил меня за руку.

— Отпусти меня! — крикнула я, смеясь, и я вырвалась, чувствуя, как мои ноги подкашиваются, когда я бегу дальше.

— Ты не сможешь убежать от меня!

— Я могу! — крикнула я, и я побежала быстрее.

Мы бегали по территории академии, и я слышала, как Чонгук смеётся.

— Я сдаюсь! — крикнула я, чувствуя, как мои ноги начинают подкашиваться.

— Ты не можешь сдаться! — крикнул Юнги. — Это не в твоём стиле!

— Я могу! — крикнула я, и я упала на снег, смеясь. — Я сдаюсь! Ты выиграл!

— Я знаю, что выиграл.

— Это было весело, — сказал Чонгук, подходя к нам.

Он помог мне встать и отряхнул куртку от смеха. Юнги все еще ухмылялся своей победе, направляясь к академии.

***

Мы ввалились в главный холл, всё ещё смеясь, отряхивая снег с курток и пытаясь отдышаться после беготни. Мои щёки горели от холода и смеха, дыхание сбивалось. Я чувствовала, как адреналин всё ещё пульсирует в крови, смешиваясь с чувством лёгкости.

Чонгук стоял рядом, и смотрел на нас с лёгкой улыбкой. Он не говорил ничего, но я знала, что он наслаждается этим моментом, так же как и мы. Мы стояли в холле, чувствуя, как холодный воздух постепенно уступает место теплу академии, и я думала о том, как хорошо было бы просто остановить время и остаться в этом моменте, где нет страха, нет угроз, нет ничего, кроме смеха и снега.

Но всё рухнуло в одно мгновение.

Голос разнёсся по холлу, как удар хлыста:

— Пак Чеён, вас просят пройти в кабинет директрисы.

Я замерла. Смех застрял у меня в горле, и я почувствовала, как тепло, которое только что согревало меня, начинает уходить, уступая место холоду, который я знала слишком хорошо. Я не обернулась, но я знала, кто это сказал. Голос принадлежал секретарю директрисы, и в нём не было ни капли тепла, только официальная вежливость, которая всегда предвещала что-то плохое.

Я услышала, как Чонгук повернулся ко мне, и я знала, что он смотрит на меня, пытаясь понять, что я чувствую. Я не могла посмотреть на него, потому что если бы я это сделала, я бы не смогла контролировать себя.

— Я пойду с тобой, — сказал он.

— Нет, — сказал Юнги, и я почувствовала, как он положил руку на плечо Чонгука, останавливая его. — Если ты пойдёшь с ней, это привлечёт внимание. Они будут знать, что мы что-то замышляем. Лучше, если она пойдёт одна.

Я знала, что Юнги прав. Я знала, что если Чонгук пойдёт со мной, это будет выглядеть подозрительно. Но внутри меня всё сжималось от страха, и я хотела, чтобы он был рядом. Я хотела чувствовать его руку в своей, чтобы знать, что я не одна.

— Я справлюсь, — сказала я, и мой голос звучал ровнее, чем я чувствовала себя.

— Я буду ждать тебя.

— Я знаю, — сказала я, и я повернулась, чтобы идти.

Пока я направлялась в сторону кабинета, я пыталась успокоиться, но внутри меня все кипело. Мысли ходили вокруг того, что она может сказать, что она может сделать, и я понимала, что, что бы ни случилось, я должна быть сильной. Я должна была показать ей, что она не может меня сломать.

***

Я зашла в кабинет директрисы, громко закрыв дверь. Внутри меня всё дрожало, но я заставила себя сохранять спокойствие, стараясь не показывать страха, который разливался по моим венам, делая их холодными, как лёд. Я сделала шаг вперёд, и мои глаза встретились с глазами директрисы Кан, которая сидела за своим столом, как всегда, безупречная и холодная.

— Добрый день, госпожа Кан. Вы хотели меня видеть.

Она подняла на меня взгляд, и я не увидела в нём ни гнева, ни угрозы, только ледяную пустоту, которая была её визитной карточкой. Она посмотрела на меня, как будто я была просто ещё одной ученицей, которая пришла к ней по делу, и в этом не было ничего подозрительного. Она кивнула, слегка, почти незаметно, и её голос, когда она заговорила, был таким же ровным, как всегда:

— Садитесь, Пак Чеён. Нам нужно обсудить одну вещь.

Я сделала шаг в сторону стула, но не успела сесть. Я почувствовала, как чья-то рука резко зажимает мой рот, и я вдохнула запах чего-то резкого и сладкого, что обожгло мои лёгкие, заставляя мои глаза слезиться. Я попыталась закричать, но звук застрял у меня в горле, и я почувствовала, как мои руки слабеют, как мои ноги подкашиваются, и мир начинает расплываться перед моими глазами. Я услышала, как кто-то прошептал что-то, но я не могла разобрать слов, потому что всё, что я чувствовала, это то, как темнота накрывает меня, как одеяло, которое нельзя сбросить. Я пыталась бороться, но моё тело перестало слушаться меня, и я провалилась в пустоту.