III.

Опустился вечер, с моря подул долгожданный ветер. В Воронцовском парке было тихо, прохладно, и колышущиеся тени раскидистых крон мощных деревьев зайчиками плясали под ногами. Слышно было, как под горой на побережье кричали чайки. От южной влажности дышалось трудно, но отчего-то вечерний час был любим мною больше остальных. Рядом в хлопковом белом комбинезоне шла Лора. При солнце, катившемся к закату, её завитые волосы отливали пламенной медью, а лицо покрывалось приятным румянцем. Её общество, крымская природа, далёкий шум прибоя — всё это мне было мило.

Мы присели на скамью, и я невольно залюбовался профилем девушки. Меня давно охватила одна мысль, и я всё никак не решался высказать её Лоре. Она, обладая женской проницательностью и словно чувствуя моё желание, вдруг твёрдо попросила:

— Я же вижу, Пётр, вы непременно хотите что-то мне сказать!

— В самом деле... Но я не знаю, можно ли. Я хотел предложить, пригласить вас быть натурщицей для портрета. — Я неловко улыбнулся и смял в руках хрустящую соломой шляпу. — Понимаю, если не захотите...
Она вскинула рыжие подведённые брови и пожала плечиками:

— Отчего же не захочу? Очень даже хочу! — Розовые губы её растянулись в широкой, уверенной улыбке, а щёки покрылись красными пятнами от удовольствия и осознания собственной прелести и красоты. — Я обязательно приду и с радостью буду вам позировать.

Дыхание моё перехватило. Неужели мне будет позволено писать её, настоящую нимфу, дышащую юностью, во всей пышности своей летней жизни?

— В самом деле? Очень, очень признателен... — лепетал я, с восторгом всматриваясь в её лицо. Глаза её сияли и по-доброму смеялись над моим волнением и неловкостью.— Где вы хотите писать меня?

Где я хочу её писать! Разве будет что-то иметь смысл, если на холсте будет её образ, затмевающий любые живописные виды? Я задумался, вскочил со скамьи и как в лихорадке принялся расхаживать перед ней. Взгляд мой наконец упал на излюбленный мною уголок с кустами диких роз, где обычно было тихо и безлюдно. А над цветами, словно зимняя шапка, белели высоты Ай-Петри.

— Да, — кивнула она, когда я указал ей на место для портрета, — весьма приятный вид, у вас глаз-алмаз. Что же, тогда по рукам?

Она протянула мне позолоченную загаром руку с часиками, и я мягко пожал её, не выпуская дольше положенного.

Мы встречались, и я писал её. Моя душа запомнила каждую чёрту лица Лоры: вскинутые тонкие бровки, блестящие влагой яркие глаза, совсем детский румянец, покатость лба и созвездие родинок на щеке. Перенося её образ на холст, я навсегда рисовал его и в собственном сердце. В таинстве наших портретных сессий было что-то поистине магическое, открытое лишь нам двоим. Прогуливающиеся по аллеям парка прохожие останавливались и наблюдали за моей работой. Они видели, как хороша была Лора в этом дымчато-голубом освещении среди кустов роз, и любовались ею. Краски ложились послушно, я улавливал особенное настроение, которое Лора излучала. Моё творение становилось не портретом, а настоящим откровением.

В одну из наших встреч Лора вдруг задумалась, а потом встревожилась.

— Мне пора, Пётр, — спохватилась она, взглянув на свои часики. — Совсем забыла сказать, что Иван должен прийти перед обедом: ему разрешили на пару дней выйти.
Я удивлённо и растерянно опустил кисть, чуть ни задев и ни измазав холст краской. От начала писания прошло едва ли больше часа. Я никак не мог взять в толк, о ком она говорит, и только тихо вымолвил:

— Как, уже?

— Мне ужасно неловко, — взволнованно щебетала она, поправляя завитые волосы и надевая шляпку. Затем, подойдя ко мне, она взяла меня за руку и виновато посмотрела в глаза. — Простите мне мою оплошность.

Я молчал, всматриваясь в её посвежевшее на воздухе лицо.

— А знаете что, приходите к нам на вечер: выпьем вина, поужинаем. Мой супруг давно хотел с вами познакомиться, он очень-очень будет рад видеть вас! Сделайте нам такое удовольствие, непременно приходите. И, если можно, принесите портрет. Пусть он даже пока не закончен.

«К нам», «супруг»... Эти слова не шли из моей головы, я чувствовал себя растерянным и подавленным. В беседах с Лорой мы никогда не говорили о личной жизни и любви, и я имел неосторожность считать её незамужней девушкой. От собственной глупости мне стало дурно, и весь остаток дня до вечера я решительно не знал, что мне делать. Желание видеть её было слишком сильно, чтобы отказаться от приглашения на ужин, но мне не хотелось встречаться с её супругом. Мне не было известно, что это за человек, а попытки узнать о нём что-то у жильцов двора потерпели неудачу. Я страшно и по-детски ревновал. Не желал признавать это, но чувствовал, как где-то в груди шевелится доселе неизвестное мне сильное чувство. Обуреваемый собственными угрызениями и сгорая от нетерпения снова увидеть Лору, я отправился вечером к синему дому с мезонином.

Дом синевой, точно море, пробивался сквозь густую зелень. В комнаты я прошёл сам, подивившись царившей тишине. Лора Михайловна выплыла мне навстречу в лёгком белом платье и протянула руку.

— Как мы ждали вас, товарищ! — Воскликнула она и пожала мою ладонь. — Иван подумывал, что вы уже не придёте.

Ужинали в просторной гостиной. На стене было большое окно в деревянной раме. Через него было видно далёкое море и прилегающую, оживленную улочку, а в комнату падал золотисто-жёлтый свет заходящего солнца и горячие потоки ветра. Я ел и пил словно во сне, гадая, как два таких совершенно разных человека жили вместе. Муж Лоры — Иван Петрович Барыцкий — был полной её противоположностью. В сухом его приветствии я не увидел ни толики радушия и радости от встречи со мной, в которой меня заверяла Лора. Ивану Петровичу было за сорок, седина покрывала его редкие волосы на блестящей с лысиной голове. Это был полный, упитанный человек. Он безбожно потел, утирал взмокшее лицо платком и в этот же платочек громко кашлял. Лора по его просьбе без конца то отворяла окна, то, когда капризный тоном Иван Петрович настаивал, снова их закрывала.
Иван Петрович был человеком политики, далеким от живописи. За столом он с некой надменностью, как учитель, пускался в монологи о партии, в которой состоял. Вещи более высокие как искусство его не интересовали. Он страдал какой-то грудной болезнью, лечился в местных южных санаториях, и был привержен политическим играм.
Я вглядывался в лицо Лоры, чтобы найти ответ, но оно оставалось невозмутимым, с привычной мне извечным удивленным выражением. Неужели она была довольна своей семейной жизнью, спрашивал себя я вновь и вновь, стараясь заметить малейший знак или мольбу в женских глазах.

Мы ели, затем пили чай на летней террасе. Когда смеркалось, Лора села за фортепиано. Я стоял рядом, не в силах оторвать от неё взгляда. Она тепло подмигнула мне и заиграла что-то боевое, весёлое, видимо, чтобы меня развеселить. Иван Петрович сидел в тёмном углу в глубоком кресле и дымил, как паровоз, поглядывая в нашу сторону. Но для меня его персона перестала существовать, я не замечал ни его цепкого взгляда, ни сжатых плотно зубов; для меня существовала только Лора, свет от неё исходящий и музыка. Она играла с чувством, раскачиваясь из стороны в сторону, поджимая губы и хмуря тонкие бровки. Ноты звучали проникновенно, стремясь в самое моё сердце, и, несмотря на весёлый наигрыш, мною вдруг овладела тоска. Стало трудно дышать, я страшно разволновался, парадная рубашка неприятно стянула горло. В голове проскользнула безумная мысль: вдруг Лора хочет сказать мне что-то, но в присутствии мужа ничего не оставалось, как выразить всё в музыке? И, точно читая мои мысли, девушка оторвалась от нотного листа и пламенно взглянула мне в глаза. В неспокойных чувствах я отошёл к окну. Иван Петрович внимательно наблюдал за нами.
Лора закончила играть, снова повисла гнетущая, звенящая тишина.

— Вы бледны, — тихо проговорила Лора, тронув меня за плечо.

— Простите, я немного устал, слишком душно. — Я собрал все силы, чтобы натянуть улыбку. — Хотите ли вы показать супругу портрет? Я принёс его, он стоит внизу.

Лора, казалось, видела меня насквозь. Она долгим, пронизывающим взглядом всматривалась в моё лицо, а затем тускло ответила:

— Да, было бы славно...

В комнату внесли портрет, поставили у яркого торшера.

— В самом деле, не дурно, — глухо промычал Иван Петрович, пристально разглядывая портрет своей супруги.

Его пухлые губы в жиру на мгновение дёрнулись, на лбу появились капли пота, но лицо мужчины в следующий же миг приняло своё бесстрастное выражение. В груди моей шевельнулось неприятная догадка. Я чувствовал, что он увидел в портрете нечто большее — то трепетное отношение, подобострастие и нежную любовь, которые я невольно заковал в холст и краски, мазки и очертания лица Лоры на холсте. Портрет был моим признанием, и Иван Петрович, казавшийся приземленным человеком, его разглядел.

Домой возвращаться не хотелось. Я бродил по Алупке тёмными знойными улочками в тени кипарисов. Поднимался порывистый ветер, где-то за горами зарницей вспыхивала и громыхала надвигающаяся туча, предвещая ночную бурю и шторм на море. Пошёл проливной, тропический дождь, он хлестал меня по лицу, мочил тонкие туфли. Я был несчастлив.

Встречи с Лорой стали реже, а если и случались, то с нами прогуливался Иван Петрович. Он хмурился, скучно говорил и непрерывно кашлял, мучимый своей болезнью. Лора тяготилась его обществом, была глубоко несчастна в этом неравном браке, но никогда не делилась со мною своим горем, а я не смел лезть в её душу. Только однажды, когда нам удалось остаться наедине, она вдруг взяла меня за руку; губы её подрагивали в преддверии слёз. Она хотела что-то сказать мне, но, быстро совладав с собою, только воскликнула:

— Ах, как надоело!..

И отвернулась. Мы стояли на обрыве. Берег под нами был непривычно пуст и тих, над морем громоздились тяжёлые, тёмно-синие тучи, они плыли навстречу нам. Душевные силы оставили меня, в порыве я обнял Лору, прижав её к своей груди, целовал её рыжие завитые волосы, мокрые от слёз щёки и сам готов был заплакать и лишиться чувств от нежности и любви, вырвавшихся из моего юного сердца.