II.

Одно из всех знакомств стало для меня, пожалуй, самым приятным. Я встречал ее в парке по нескольку раз в день. И сидя очередным утром по обыкновению в Воронцовском парке у пруда, незнакомая девушка вновь появилась поблизости. Она была молода, не старше двадцати пяти лет. Загар уже успел тронуть её пухлое личико, подведенные рыжей краской брови всегда были приподняты, как будто девушка чему-то бесконечно удивлялась. Затрудняюсь сказать, что в ней так понравилось мне в то мгновение, когда она только вышла к пруду. Но я вдруг почувствовал со всей серьёзностью, словно мы с нею были хорошими давними знакомыми, в самом её существе было что-то близкое мне. Казалось, эти яркие глаза, мягкие очертания лица я уже видел однажды, но забыл, когда и где.

На её лице и худенькой, решительной фигуре играли блики от воды. Девушка неспешно обходила пруд и морщила носик. Покормив лебедей, она села на соседнюю скамью и углубилась в чтение книги. Боясь, что незнакомка, вызвавшая во мне бурный интерес, может исчезнуть, я поспешил запечатлеть её образ на бумаге. Рисуя людей, я обыкновенно не замечаю своего пристального взгляда, когда разглядываю их складки на одежде, морщинки на лице, излом локтей и форму глаз. Так и теперь, чувствуя всепоглощающее вдохновение, я штрихами воплощал девушку в блокноте и совершенно не скрывая кидал на неё взгляды.
Вскоре она отложила книгу и с любопытством посмотрела в мою сторону. Мне вдруг стало ясно, что она давно заприметила меня. От её ясных глаз, обращенных ко мне, стало жарко и неловко. Девушка закинула руку на спинку деревянной скамьи, и по её располагающей улыбке я понял, что она ждала и была не против, чтобы заговорить со мною. Непривычно тушуясь я собрал в охапку свои предметы и подошёл к ней.

— Простите, — начал я, скованно улыбаясь сам не зная почему, — я вас рисовал...

По лицу её пробежал детский восторг. Она резво отодвинулась в сторону, постучала по скамье рядом с собой ладонью и быстро заговорила:

— Садитесь, садитесь! А можете мне показать? Никогда ещё не встречала художников. А извиняться тут совсем не за что, что вы!..

Её непринуждённость в разговоре внушила мне уверенность. Я протянул девушке свой рисунок, силясь понять по выражению её лица, понравился ли он ей. Я рисовал недурно и в своё время закончил художественную академию, мои работы выставляли в галереях и на выставках, но мнение этой незнакомки стало мне вдруг важно. Но мои опасения были напрасны: рисунок вызвал её бурное одобрение.

— Как чудесно вы рисуете! — Воскликнула она. — Давно вы в Алупке? Я ни разу вас здесь не видела.

— Ровно то же я могу сказать и о вас. Я здесь вот уже десять дней, а вы? — улыбнулся я и, тут же спохватившись, снял с головы соломенную шляпу. — Забыл представиться. Пётр Сергеевич Стрельцов. Приехал из Москвы.

— Лариса Михайловна Кулакова. — Она протянула мне маленькую, но сильную руку для рукопожатия. Её свежее, загорелое лицо озарила добродушная улыбка, от которой у меня перехватывало дыхание. — Зовите меня просто Лорой. Я живу здесь уже месяц.

— Удивительно, что мы не встречались с вами раньше.
Она повела плечиком и просто махнула рукой:

— Дела-дела даже на отдыхе меня не покидают. Как вам здесь нравится?

— Очень! — С готовностью отозвался я. — Морской воздух, тепло вечеров и люди замечательные. В Москве я мог только мечтать о таком: там пыльно, душно, все куда-то без конца спешат. А здесь, знаете, душа отдыхает, хочется творить и счастливо жить.

Она была образована и, на удивление, много знала о живописи. Тем сильнее общий интерес сплотил нас и утвердил в чувствах о том, что эту девушку я знал с самого своего рождения. Мы долго беседовали, я с замиранием сердца вслушивался в её звонкий смех и низкий, несмотря на всю хрупкость тела, грудной голос. С тех пор мы встречались с нею каждый день по утрам и в предзакатные часы. Выходя к морю, мы стояли на уступе, обдуваемые ветрами, и представляли, что мы остались одни на всём белом свете. Вода иссиня-черного буйного моря под нами шипела пеной и, разбиваясь о камень, стремилась задеть Лору. Она, смеясь, пряталась за меня и утиралась клетчатым платочком. Мы гуляли с нею по парку, не замечая времени, и подолгу понимающе молчали. Тишина между нами не была неловкой, казалось, что в молчании мы могли сказать даже больше, чем выразить, облачить свои думы в словах. Её внимательные, лукавые взгляды, румянец на круглых щёчках от ходьбы по крутым улочкам Алупки, изящная рука, которой она махала мне на прощание, завитые волосы производили на меня впечатление чего-то непременно нового, до боли родного и важного. Порой я думал о том, что ради этой встречи и существовала вся моя жизнь, всё моё самое существо.

Однажды я вызвался провожать Лору и провести её мимо полюбившегося мне синего дома с мезонином. Всю дорогу она над чем-то посмеивалась, не посвящая меня в причину своего веселья, и задорно сверкала глазами. Я с пылом пустился рассказывать ей о своём восхищении игрой неизвестного мне музыканта, о том, как приятно каждый раз слушать музыку по возвращении домой. Лора всё больше веселилась, а лицо её краснело от смеха. Наконец, когда мы подошли к дому, она сжала моё предплечье и, сдерживая рвущуюся улыбку, шутливо-серьёзно сказала:

— Благодарю вас, товарищ, таких дифирамб своему музицированию я ещё никогда не слышала.

Лора снимала этот прекрасный дом с мезонином и по полудням музицировала вместе со своей ученицей — дочкой одного из владельцев местных гостиниц. Какой небывалый трепет вызвала во мне эта новость! И показалось само собой разумеющимся, что так искусно играть могла только Лора.

Просыпаясь, я ждал встречи с нею, и южный отпуск мой превратился в настоящее наслаждение, имя которому было Лора. Два простых слога, но сколько в них было силы, нежности и, какой-то ещё неизвестной мне, тайны. Лора. Ло-ра.