Мытарства. Глава 4.

      Я проснулся в лучшее время для прогулок – в четыре часа утра. Наскоро обув рваные башмаки, ещё скорее направился в сторону моря. Причём, выходить в такие одиночные походы надо заранее, ещё засветло, чтобы воочию узреть всю красоту смены дня и ночи. Мир в это время выглядит так, будто на увиденное тобою был наложен холодный лазурно-синий фильтр. Постепенно предметы вокруг обретали чёткость контуров. И в это время даже не хотелось задумываться о психофизиологии процесса, благодаря которому глаза стали обрабатывать большее количество световых сигналов. Утренний ветерок трепал кроны деревьев. Деревья, как застенчивые леди, бесцеремонно тронутые лапами стихии, в ответ лишь робко дрожали листвой. Ультрафиолетовые языки летнего солнца точечно выжигали на моей коже веснушки. Неравномерными узорами, выводя принадлежность к солнечному сословию. Морские хляби представлялись чем-то безгранично свободным... Сев на валун, я пытался всмотреться в даль, что находилась далеко за морем. Даже не знаю, водилась ли у валуна легенда, напоминающая людям, что этот обломок горной породы раньше являлся вражеским кораблём, не дошедшим к берегам свободной земли. Или же, валун являлся простым валуном.

С наступлением летней поры ажиотаж вокруг клада нисколько не уменьшился. Напротив, плотнее обрастая, словно усоногие ракообразные к субстрату, слухами и историями, он привлёк ещё больше зевак на эти земли. Несколько местных выпивох, например, пустили молву о том, что на соседний остров отправлялись люди со всем необходимым снаряжением. Группка искателей додетально изучила «содержимое» острова, но так ничего не нашла. Главным распространителем новости являлся моряк Джаспер. Мужчина подавал информацию с такой досаждающей настойчивостью, словно самолично возил искателей на лодке, или же придумал историю, чтобы самому наведаться с экспедицией на остров. У этой теории тотчас появились противники. Противоборствующая сторона заявляла, что остров слишком мал, очевидно, близок к порту и вообще Джаспер дурак.

Моё отплытие на поиски мечты задерживал именно тот, кто окончательно укрепил эту идею на доске основной цели. Вистан несколько раз в последний момент переносил даты отправления. Крайний раз, когда Хьюз намеревался отчалить, он, сославшись на старость и все из неё вытекающие, вроде больных ноющих суставов, унёс вещи обратно в комнату. По моим подсчётам возраст писателя не превышал и пятидесяти лет.
Всё это время Вистан вёл себя крайне беспокойно. Его и без того угрюмо-вдумчивая физиономия приобрела необыкновенно страдальческий оттенок. Отчего писатель вёл себя беспокойно - доподлинно было известно только ему самому. Я предполагал, что Хьюза здесь по-прежнему держали старые счёты. Тот самый список незавершённых дел. В довесок к кладу, средства которого сгодились бы писателю для публикации ключевого произведения в карьере.
Скованность напополам с беспокойством отразились и в пантомимике. Вистан Хьюз - человек по природе сдержанный, что достигалось, порой, путём самоконцентрации, казался крайне беспокойным. Постоянно ошивался коридорами «Молчаливого путника». Много времени проводил на первом этаже у зеркала, чья отражающая поверхность, напомню, была плотно завешена. Забыв даже о больных ногах, он ходил-ходил-ходил. Как в редкие часы волнений, во время ходьбы вновь стал закладывать руки за спину. Отчего движения писателя стали больше напоминать ходу заключённого, конвоируемого к месту исполнения казни. Ещё одной странной особенностью, которой он обзавёлся в последние дни – это холодные руки. В результате повышения уровня адреналина, кровеносные сосуды в конечностях сузились. Вероятно, поэтому я ощутил мертвенно холодные пальцы, когда на прощание пожимал руку писателю.
После крайнего сбора, Хьюз вовсе отказался от идеи совместного поиска клада. С отеческим радушием писатель пожелал удачного плавания, и пообещал, что в сопроводители отправит вместо себя кого-то из моряков.

Оставшиеся детали поиска клада обговорили заранее. Ещё во время тайного, как личность Вистана Хьюза, разговора в его комнате, куда меня пригласили сразу после знакомства в баре. Чтобы встреча казалась более естественной в глазах обывателей, она была замаскирована под уборку номера. Собрав необходимые средства чистки, я отправился на верхний этаж, где мы перебросились парой реплик. Не помню ход разговора, чтобы дословно пересказать его, но хочу передать фрагментами примерное содержание.
Для начала, я спросил, действительно ли писатель верит в существование некоего клада, в наши-то дни. Эйфория частично сходила на нет, и мне было важно подавить вновь разыгравшийся скептицизм в зачатке. Хьюз, скорчив карикатурную мину, протянул: «Конечно!». Спустя минуту он уже излагал о покупке ключа. Ключ в теории должен был отпереть замок ёмкости с кладом. Скептицизм возрос. Как сейчас помню, вопросил: «А не проще ли будет сбить замок ломом?». Хьюз, повторно скорчив карикатурную мину, протянул: «Не-е-ет». Несмотря на веские аргументы, каким-то непостижимым образом ему, всё же, удалось убедить меня приобрести ключ.

Я мысленно и физически прощался с контрабандистским городком. Вещи, томившиеся по разным углам и закоулкам, отправились прямиком в рюкзак. Их количество с начала прибытия в городок резко сократилось. Хотя, казалось бы, куда сильнее. Ещё осенью я лишился бесцельной жизни. Зимой в утиль отправились счастливые шорты. Вернее сказать, шорты, которые я, несмотря на полную несуеверность, считал счастливыми. Весной за практической ненадобностью отправились в корзину письма друга семьи. Отныне я окончательно был готов расстаться со всеми атрибутами минувших дней. Из прошлого у меня остались латаные башмаки, которые носились до сих пор, и плюшевый мишка. Медведь, несмотря на то, что давно не играл с ним, оставался мне другом. Лучшим другом, с которым мы прошли через многое. Я не имел морального права выбросить игрушку на помойку. Напротив. До ворсинки вымыв, распушив шерсть, подлатав бант, мы вместе с ним отправились на второй этаж «Молчаливого путника». Там подарок уже ждала дочь Клары, готовая уделить плюшевому ровно столько времени, сколько он заслуживал.
Завидев меня с медведем подмышкой, девочка от радости подпрыгнула на месте. Я же не спешил расставаться с другом. Момент прощания с детством явно затянулся. Обняв напоследок медведя, я прошептал на плюшевое ухо следующее: «Может быть, Джеп и медведь из настоящего больше никогда не встретятся, но Джеп и медведь из прошлого навсегда останутся друзьями». Остальное было понятно и без слов. Плюшевую лапу цепко обхватила детская ручка, я проводил взглядом новообразовавшуюся пару до двери.

В остальном, лето прошло в томительном ожидании развязки.
Когда, казалось бы, кульминационный момент выдержан, отправление в связи с торгово-промысловым сезоном решено было перенести на начало октября. Банально, плотно загруженные рабочие дни моряков не позволяли им отлучиться вместе с лодкой вне графика.

Пожалуй, следовало бы упомянуть ещё об одном событии - тривиальной встрече, которая произошла в последние дни знойной поры. Обыденное событие, почему-то, произвело на меня большое впечатление. Повстречавшийся мне человек был не из здешних. Редкий волос ярко выраженного рыжего цвета, не сходящая с лица ухмылка... В контрабандистской деревне проживало не очень-то много народу, так что не составляло труда запомнить всех. Ведь с некоторыми из них ты мог встречаться по нескольку раз на дню. Мужчина не был похож на искателя сокровищ своим совсем уж рваным одеянием; мужчина не был похож ни на одного из тех редких туристов, что иногда ещё перебирались из материковой части в пограничный портовый городок, дабы затем отправиться осматривать результаты желаемой свободы. На его лице отпечатывались примитивные животные нужды: в каждой мимической складочке, в каждом синячке.
Так вышло, что шли мы по одной дороге с этим джентльменом, двигаясь друг дружке на встречу. Когда мы поравнялись, вместо того, чтобы отступить с дороги, он, напротив, сделал шаг вперёд. Тяжёлая рука легла на моё плечо. Произошёл недолгий зрительный контакт. В иные дни я бы просто стоял, устремив негодующий взгляд, пока от меня не отошли, но в этот раз я с силой оттолкнул мужчину. Мне показалось очень символичным, что отважился на такой шаг. Стиснув зубы до боли и вдавив язык в нёбо, я просто оттолкнул чужака с дороги. Мужчина, попятившись, оступился, нелепо плюхнувшись на пыльную землю. Странная ухмылка сошла абсолютно. Он удивлённо распахнул глаза, словно не веря в то, что может быть отринутым. Тем более в такой резкой форме. А я, тяжёло дыша, отправился на пристань. С героическим чувством, словно сбросил с плеч не просто руку, а окончательную ношу прошлой жизни.