БЕЗПРОБЕЛА. Глава 2.

   Так я проработал в трактире «Молчаливый путник» три месяца. Малость свыкнувшись со скрипом несмазанных дверных петель заведения, я спал, уже переставая вскакивать ночами, когда в заведение забредал случайный посетитель. Возвращавшиеся из долгого пути моряки могли ввалиться на кружечку пива и за полночь. «Молчаливый путник» существовал за счёт подобных ночных гостей. А контрабандистский городок жил благодаря грузам из материковой части, ввозимыми их кораблями. Суда ходили круглогодично. В полной мере этот «организм» функционировал и зимой. Десятки ящиков неизменно стояли у причала. Часть их предназначалась непосредственно для городка, а остальные - отправлялись в столицу. Некоторые из этих грузов, как и раньше в годы запретов, направлялись по погребам правительственных домов в обход всех законов. 

Я, наконец, разобрал дорожную сумку. В ней ничего не было, по сути - скудные пожитки, но расставить их в своём новом жилище я не мог долгие дни.
Обувку каждый вечер я забрасывал под кровать. Там она в полутьме пролёживала до следующего рабочего дня. Если бы вещи обладали человеческим сознанием, уверен, мои латаные башмаки, безусловно, захотели превратиться в туфли, блестящие чистотой на солнце. Между тем, мне не хватало денежных средств даже на то, чтобы обновить заплату.
Плюшевый мишка расположился у изголовья кровати, заняв почётное место стража моих снов. Как и в детстве, мой старый друг по-прежнему взирал на комнату с высоты своего положения. Был момент, когда я мог навсегда распрощаться с ним. Дочь той самой дамы в широкополой шляпе – женщину, к слову, звали Клара - облюбовала моего медведя для игр. Я, конечно же, не был против подобных посещений. Однако какие бы жалобные взгляды дитя не кидало в сторону игрушки, уходя каждую ночь спать, не отступившее детство цепкими руками прижимало медведя к себе. Более цепкими, нежели детские пальчики.
Помимо маленькой дочери у Клары имелось ещё четверо чад: двое мальчиков и две девочки. Их будущее напрямую зависело от существования Клары. Обстоятельства сложились так, что у всех детей ещё в раннем возрасте были выявлены проблемы умственного развития. Об этом, попутно прокашливаясь, и также поясняя причину кашля, сославшись на давний лёгочный недуг, за одним из ужинов рассказала женщина. Семья в полном составе жила в одной комнате, самой большой в «Молчаливом путнике», соседствующей с моей. Меня же больше интересовала менее личная тема – почему она, не снимая, носит старомодную шляпу с широкими полями? Праздное любопытство. К сожалению, всё объяснялось куда прозаичней – часть образа, которая буквально вросла в человека. Клара раньше занималась музыкой, пела на застольях в заведениях, подобных «Путнику». Несмотря на то что, как мне казалось, она ещё грезила большой сценой, мыслями разбогатеть и достойно обеспечить своих детей, петь она наотрез отказывалась. Так как заявляла, что своё предназначение в жизни давно исполнила. Впрочем, отыскать легендарное сокровище кухарка желала не меньше остальных. Она частенько разглагольствовала на тему, какое количество средств и куда именно бы потратила. В вожделенный список входили новые игрушки, запас денег на лечение, благоустройство дома (коим считала «Молчаливый путник»).... Дальше разговоров, правда, действия Клары не заходили.
Карлтон встретился на её жизненном пути достаточно поздно. По истечении десятка лет с последней революции их свёл общий знакомый. Клара находилась в поиске работы, позволившей бы обеспечить детей крышей над головой; Карлтон подыскивал человека на кухню в помощь себе. С тех пор хозяин «Молчаливого путника» нашёл в лице Клары ценного работника, а Клара – друга и крышу над головой. Всё. В итоге, мои догадки по поводу того, что они являлись супружеской парой, абсолютно не оправдались.

Карлтон полностью соответствовал виду собственного заведения. Местами обветшалый, местами изрядно побитый, однако в целом с годами сохранивший крепость. Внешне, возможно, грубый и неотёсанный, как половицы заведения, впитавшие местный колорит и литры пролитого пива. А внутри - скрывал в себе сотни историй, тесно переплетавшихся с судьбами остальных жителей контрабандистского городка.
Любимыми россказнями, которыми Карлтон затравливал мою бдительность, относились к теме морских скитаний. Ещё до второй гражданской войны хозяин «Молчаливого путника» зарабатывал на жизнь перевозками товаров. Преимущественно военными. Месяцами его корабль доставлял множество груза в столичные ангары. Это было ещё во времена, когда лица, замешанные в любых «заигрываниях» с радикалами, бесследно исчезали. До всех слухов о репрессиях и психбольницах... Жизнь Карлтона принадлежала лишь морю единому. В лазурных лапах течения он ощущал, что бытие ограничено только его собственными возможностями. Мысль делала моряка счастливее. Сходя же на берег, это чувство абсолютно сходило на нет. Потрескавшаяся земля, над которой с батогом нависла неизменная бедность, притупляла желание счастливо существовать. Диктатура и казнокрадство, чванство и безыдейность власть имущих, запреты, запреты, запреты и снова запреты...
Карлтон понимал, что рано или поздно время возьмёт своё, и ему придётся окончательно осесть на суше. Возложив на себя всю ответственность, он решился на действия. Первым делом Карлтон продал собственный корабль, который кормил ещё его отца. Средства, вырученные с продажи, пошли прямиком на содействие протестующим. На них оптом было приобретено оружие и взрывчатка, отгремевшая позднее в год революции по разным частям государства.
Вторым делом наладил контакты в столице с противоборствующими системе. В рассказе Карлтон особенно выделял некоего учёного, чьё имя по прошествии стольких лет он уже и не помнил. «Уже не столь важно», - отмахивался хозяин трактира. Имя мужчины мне неизвестно до сих пор, однако он фигурировал в разговоре, и я благородно решил не лишать действующее лицо упоминания. Тот стал первым, кто системно показал неработоспособность системы в каждой из подсистем. Несмотря на то, что сообщение с учёным в один момент резко оборвалась, он сыграл ключевую роль в становлении революции. Как мне объяснили, неподдельность протестных взглядов определялась только тогда, когда протестующий бесследно исчезал. «Истинному оппозиционеру не суждено проснуться в новом государстве», - шутили люди в своих негромких разговорах в столице. «Мы не знали, что есть правда, поэтому я поддался слепой вере и собственным чувствам, решив, что власть не права, чтобы пойти против неё», - признался хозяин «Молчаливого путника».

Карлтон до сих пор не обзавёлся собственной семьей. В вопросе детей он придерживался позиции, сходной с моей – прежде, чем задумываться о приемниках, нужно позаботиться о спадчине. Как интеллектуальной, так и материальной. Мысль, о том, что ребёнок задаст вопрос, на который не найдётся ответа, или попросит купить игрушку, по цене превосходящую возможности семьи, угнетала. Складывалась перспектива прожить одиноким всю оставшуюся жизнь. Однако заморский клад Карлтон вожделел совершенно из других соображений. Внезапно свалившиеся богатства позволили бы ему обзавестись собственным новеньким корабликом. Его не покидала навязчивая мысль совершить последний выход в море. С годами силы покидали пожилого трактирщика, и чем дальше тянулось время, тем сильнее он отдалялся от заветной мечты.
Стремления Карлтона были исполнены большим эгоизмом, нежели Клары, но я не мог осуждать человека за его мечты; за ту неизвестную силу, что пылала борьбой внутри тела. Неизвестная сила помогала снова отыскать утерянную точку пути в момент, когда уже пришло осознание цели, но конечная точка реализации сокрыта полотном. Хоть былая слава моряка мешала мужчине, рискнув именем, отправиться на поиск сокровища и в случае неудачи вернуться в трактир ни с чем, всё же одна только мысль о выходе в море поддерживала его на плаву. Эта теория может показаться слишком идеалистичной для вас – я не буду разубеждать своего читателя, право каждого думать в меру собственного невежества. К тому же, у меня нет физиологических доказательств существования этой силы. Материально она и была воплощением этого человека, воплощением всей жизни.

Я тоже бредил кладом. Вернее, возможностями, которые скрывались за стеночками сундука. И в первую очередь, возможностью доказать себе, что способен на что-то, выходящее за рамки обывательской жизни. Поиск клада оставался для меня делом не столь необходимым, как для Клары, и не столь заветным, как для Карлтона. Однако я отдавался ему безропотно искренне, насколько только был способен.

Из разговора моряков, случайно подслушанного в сентябре, мне удалось разузнать множество ключевых деталей, облегчающих поиск клада. Скорее всего, речь шла о деньгах, вывезенных из столицы во время революции. Иначе делом бы так не интересовались представители ныне расформированных силовых структур. Они преследовали личный интерес в создавшейся ситуации.
Единственная важная деталь оставалась неизвестной: кем был тот человек, в обмен на которого люди по ту сторону ущелья готовы были распрощаться с кладом? Он явно обладал сведениями, что могли навредить организации, и без того утратившей лицо. Встреча с таинственной личностью определённо ускорила бы процесс поиска клада.

Наступила зима. Светило, висевшее высоко в небе, еле проглядывало сквозь тяжелые тучи. Из-за нимбуса оно больше напоминало жёлтую краску, размазанную по мутному стеклу. Падающие вскользь солнечные лучи практически не прогревали землю. Царствование над этим миром узурпировал ветер - студёный, пронзающий, проникающий везде и всюду. Организм придумывал всяческие способы противостоять ему. Издалека порой человеческому уху доносился рёв заблудившегося кита. Местные воды слишком мелки для них. Вероятно, последовав за мигрирующими массами собственных пищевых предпочтений, огромное животное по ошибке заплыло сюда, было дезориентировано и на фоне стресса уже не смогло найти обратную дорогу. Кит громко вопиял, но достаточного прилива, позволившего ему выбраться из резкого свала глубин, никак не предоставлялось. Млекопитающее питалось переменно пластиковым сором и мелкими ракообразными. Судьба подобных скитальцев была не завидна, позднее их кадавр течением прибивало к берегу на потеху толпе. Морскому гиганту вряд ли удалось избежать подобной участи, если только сама природа не соблаговолила послать ему могучий прилив.
Уже успел выпасть первый снег. Он покрыл всё набело, скрывая своей чистотой недостатки этого городка. Под приличным слоем снега спрятались грязные тропки, и реальность перестала выглядеть столь отталкивающе. Воздух наполнялся свежестью. Той самой морозной зимней свежестью, которую постараешься никогда не забыть, вдохнув однажды.
Я начал было радоваться, что протянул до зимы. Это несравненно чистое одеяло легонько укутывало и меня. Во всей одежде и сжимающей лодыжки, обуви. Я стал ощущать на себе заботу природы. Холодную, но, всё же, заботу.

Я только проснулся от долгого сна.
На первом этаже меня уже встречала истинно семейная драма. Клара отчитывала Карлтона за то, что тот прямо в помещении раскурил сигарету. Мужчина в своё оправдание пытался доказать право на курение в собственном заведении. Тщетно.
Завидев меня сонного, спустившегося в бар, он пару раз махнул рукой в сторону двери, зазывая составить компанию. Честно говоря, я и сам напросился бы пойти, в ожидании новых историй, которыми он заполнял пустоты дней с тех пор как стал мне доверять. Ну, или, по крайней мере, мне так казалось, что стал.
- Эх, женщины! Одни - невольно заставляют тебя начать курить, другие – бросить, - обратился ко мне Карлтон, понизив голос на несколько тонов. Вышли за дверь. Оказавшись на чистой заснеженной улице, я в который раз поразился окружающей меня красоте. Крайне воодушевляли меня сияющие зимние дали.
Позитивные изменения во мне подметил и Карлтон. Докурив смрадную самокрутную сигарету, он похлопал меня по плечу со словами: «Ты ещё полюбишь это сомнительное место!» - и, смеясь, ввалился в заведение. Входная дверь зверски заскрипела. Карлтон через мгновение уже занял привычное место за барной стойкой, тщательно протирая полотенцем пивные стаканы. Медитативные движения вафельного полотенца по стеклу сделали своё дело – его обветренные морозом губы невольно разлепились. Трактир наполнила грубая сатирическая моряцкая песня, в простонародье называемая «шанти».
Начался новый рабочий день. Новость о том, что несколько торговых кораблей находятся в двух часах от порта, воодушевила всех в округе. Родственники и друзья, желающие первыми узреть своих добытчиков, подтягивались к бару. Ведь знали, что те, прежде чем заявиться домой, проведут насыщенную ночь в заведении, где потратят часть выручки на отборную выпивку. Рабочий день сулил плавно перетечь в бурную рабочую ночь.
За всё время пребывания здесь множество посетителей промелькнуло перед моими глазами. В основном, полупьяные или полутрезвые моряки, которые наверху снимали комнату на ночь-другую, а сами без устали тратили и кутили так, что после не в силах были даже забраться по лестнице. Такова была их природа. Однако бессменным оставался только один посетитель – худощавый мужичок, которого звали «Борец». Видимо, это и был тот самый молчаливый путник.
Множество легенд можно было сложить вокруг происхождения его прозвища, но они явно вели в направлениях прямо противоположных истине. Ничем не примечательная внешность окончательно подчёркивала этот образ. Рост средний, или даже ниже среднего. Слегка вытянутые сухие руки, которые он держал или на столе во время работы, или в моменты отдыха закладывал за спину. Сухощавые ноги гвоздями неподвижно встревали в пол.
Несмотря на то, что одет мужичок более чем опрятно, вокруг него постоянно кишела различная живность. Все мухи округа словно облюбовали единственное место – бороду мужчины, одиноко сидящего за крайним столиком. Казалось, вся природа была настроена против него.
Мужчина торчал в баре круглыми сутками. Забившись в углу заведения, он постоянно строчил ручкой по бумаге. За день на столе накапливалась добротная такая стопка листов. Её толщины хватало на полновесную книгу.
Что странно, моряки избегали контактов с Борцом. Даже хозяин заведения, отпускавший шутки в адрес всех, делал вид, что не замечает совсем уж нетипичного посетителя в своих стенах, видимо, не желая тревожить его.
Мужчина явно хотел слиться с толпой, но предрасположенность к обособленности губила конспирацию. Последней каплей, переполнившей чашу интереса, стал заказ, который в тот вечер у меня из-под самого носа выхватила Клара. Несколько закрытых подносов предназначались крайнему столику. Я уже было взял заказанные блюда в руки, как резко понадобилось заменить один из стульев. Полноватый моряк по имени Джаспер, запомнившийся больше всего заварухой с иноземцами, из стороны в сторону раскачивался на стуле. Аляповатые ножки податливо уходили, возвращались, как в один момент с треском обрушились, оставив мужчину лежать на полу. Стул банально не выдержал веса моряка. Погрозив кулаком в небо, моряк поднялся и продолжил пить, как ни в чём не бывало. В этом был весь Джаспер: вспыльчивый, но отходчивый. За новым стулом мне пришлось преодолеть расстояние в этаж, в это время заказ уже достиг своего назначения.
Вся ситуация, созданная вокруг «Борца», казалась мне до комичности абсурдной. Поэтому в один из вечеров, я решил обратиться к мужчине и узнать, почему всё-таки «Борец». Ведь я знал его совершенно под другим именем.