Глава 3: Поместье Парадайз-Бридж.

                              ***

Я сидела за обеденным столом, окружённая членами семьи мистера Чарльза, и мысли мои невольно обращались к тем событиям, что перевернули мою жизнь с того дня, как я переступила порог поместья Говард‑Хилл.

Старательно сохраняя осанку и соблюдая приличия, я неспешно попивала чуть остывший чай из фарфоровой чашки с цветочным узором, давая сдержанные ответы на вопросы семейства моего супруга, к которому не питала ни малейшей симпатии.

Ещё до свадьбы, в пору нашего знакомства, я успела постичь нрав родителей моего будущего мужа. Мистер и миссис Говард предстали передо мной людьми холодными и замкнутыми — разительный контраст с моим отцом, чьё одно присутствие, словно солнечный луч, озаряло всё вокруг. Мысль о том, как у подобных родителей мог появиться столь живой и красноречивый сын, не переставала меня изумлять.

Поместье Говард‑Хилл поражало пышностью убранства, но было насквозь пронизано холодностью — подобно тому скорбному утру у могилы моей матушки. К счастью, здесь имелся прелестный цветочный сад, куда я поспешила укрыться от общества супруга ранним утром. Мне было безразлично, огорчит ли его мой уход: он должен был понимать, что наш союз зиждется единственно на расчёте. И, видит Бог, я предпочла бы всю жизнь трудиться в крестьянском хозяйстве, нежели быть его женой.

К счастью, со мной оставалась моя драгоценная миссис Мэри — единственный светлый след прежней жизни. Её небесно‑голубые глаза, полные искренней тревоги и участия, не могли скрыть беспокойства за мою судьбу. Полагаю, уже в первое утро после моей свадьбы с мистером Чарльзом, наблюдая за сдержанным поведением семейства Говард, она догадалась, сколь непросто мне даётся этот брак и новая обстановка.

После тягостного завтрака, во время которого я в полной мере ощутила неприкрытую неприязнь своей новой семьи, я поспешила переодеться. Затем мне надлежало сопровождать мистера Чарльза в его визитах — обязанность, положенная всем молодожёнам. С тяжёлым сердцем я садилась в экипаж, сознавая, что отныне подобные дни станут для меня обыденностью.

Визиты оказались утомительными, хоть и длились не дольше четверти часа — но, увы, они следовали непрерывной чередой, не оставляя ни минуты отдыха. После обеда я вновь не смогла обрести желанного уединения: мистер Чарльз, словно нарочно, решил отнять у меня даже драгоценные минуты для чтения книг. С притворным красноречием он принялся читать вслух самые скучные отрывки, какие только смог найти, и каждое его слово лишь усиливало мою тоску.

Ближе к вечеру мы собрались у камина всей семьёй. Даже их домашняя собачонка бросала на меня недружелюбные взгляды, словно сознавая, что я чужая в этом доме. В отличие от вечеров с моим отцом, когда беседы были тёплыми и непринуждёнными, посиделки у Говардов отличались тягостным молчанием и холодностью — столь глубокой, что даже пламя камина не могло её рассеять. И лишь мистер Чарльз не разделял общего настроения: он не сводил с меня влюблённого взора.

Речь мистера и миссис Говард поражала меня своей необычностью: в ней странным образом сочетались фамильярность и отчуждённость, отчего каждое их слово действовало мне на нервы. Мистер Говард говорил хриплым, низким голосом, режущим слух, — и я невольно вспоминала голос моего отца: пусть не юный и не соловьиный, но такой тёплый и мягкий, что одно его звучание утешало. Миссис Говард, напротив, произносила слова пронзительно, с заметной хрипотцой, будто долгие годы страдала от мучительного кашля.

Перед тем как присоединиться к семейному собранию, я надушилась нежными цветочными духами — и едва аромат достиг обоняния мистера и миссис Говард, они демонстративно отодвинулись от меня, словно запах этот был им отвратителен. Жестокость их поступка больно задела меня, хотя я изо всех сил старалась сохранить внешнее спокойствие. «По крайней мере, — думала я, — они не утруждают себя притворством: их неприязнь открыта, пусть и столь раняща».

Спустя несколько минут явилась ключница семейства, миссис Джоан, — дама весьма неприветливая, в полной мере разделявшая манеру поведения своих господ.

Миссис Джоан приблизилась и, не поднимая глаз, протянула письмо.

— Письмо для мистера Чарльза, — прозвучало холодно, почти безжизненно.

Я невольно отметила, как коротко и резко прозвучали слова, как отчуждённо выглядели её движения — словно сама обязанность передать конверт была ей в тягость. В этом простом жесте читалось всё её отношение ко всему происходящему в доме.

Чарльз удивлённо вскинул бровь, взял письмо и принялся читать.

— «Дорогой племянник, - звучал его голос, — пишу тебе с мольбой: посети Парадайз‑Бридж, прежде чем тяжкая лихорадка лишит меня жизни. Я долго скрывал своё состояние от родных, надеясь, что ещё смогу насладиться днями в здравии. Но, увы, доктор дал мне срок — всего месяц, как бы горько это ни звучало. До меня дошли вести о твоей свадьбе с леди Элизабет, и я желал бы увидеть вас обоих напоследок. Это последняя просьба, Чарли. Твой дядюшка Ральф».

Он опустил письмо, взгляд его затуманился, и на мгновение он словно утратил связь с окружающим миром.

Члены семейства Чарльза лишь холодно вскинули брови, держа в руках фарфоровые чашки; неспешно они поставили их на поднос, поднесённый горничной.

— Что ж, медовый месяц придётся отложить, — произнесла миссис Говард. — Миссис Джоан и миссис Мэри соберут вас в дорогу. Не забудьте распорядиться, чтобы Уильям подготовил карету и лошадей.

— Я полностью разделяю мнение твоей матери, Чарльз, — твёрдо произнёс мистер Говард. — Нельзя огорчать моего брата. Он ведь с самого детства питал к тебе особую привязанность, ты всегда был ему дорог.

Чарльз слегка нахмурился, и в голосе его прозвучала нотка беспокойства.

— Я готов поехать к дядюшке Ральфу, разумеется. Но разве вы с матушкой не поедете с нами? Ведь это ваш родной брат, и он тяжело болен...

Мистер Говард неторопливо откинулся на спинку кресла, сохраняя абсолютное спокойствие, будто происходящее его вовсе не касалось.

— Видишь ли, Чарльз, — произнёс он ровным, бесстрастным голосом, — мы с твоей матерью были осведомлены о состоянии моего брата ещё несколько месяцев назад и даже тайно навещали его. Но, не желая омрачать твои последние дни перед свадьбой с леди Элизабет, мы решили не обременять тебя этой вестью. Полагали, что так будет благоразумнее.

Выражение лица Чарльза вмиг изменилось: беспокойство сменилось глубокой тревогой, а брови невольно сдвинулись к переносице, выдавая его волнение.

— Не к чему?! — голос его дрогнул от возмущения. — Отец, как вы могли с матушкой умолчать о болезни дядюшки Ральфа? Он ведь мне бесконечно дорог! Вы непременно должны были известить меня — я бы тотчас отправился к нему, не теряя ни минуты!

В его глазах отразилась боль, словно сама мысль о том, что он мог упустить время, ранила его в самое сердце.

Мистер Говард нахмурился, сдвинув брови к переносице, и смерил сына строгим взглядом.

— Позволь заметить, что мне крайне не нравится твой тон, — произнёс он с достоинством. — Сокрытие сведений о болезни было прямым пожеланием самого Ральфа. Он счёл нужным не тревожить семью до поры до времени. Посему у тебя нет никаких оснований возлагать на меня вину — я всего лишь исполнил просьбу брата.

Мистер Чарльз с явным недовольством обратил взор на миссис Говард, ожидая, быть может, слова утешения или хотя бы знака сочувствия. Однако она, сохраняя полное спокойствие, усердно отдавала приказания прислуге, всем своим видом показывая, что происходящее её не касается. Создавалось отчётливое впечатление, что игнорирование семейных трудностей составляло неписаное правило этого дома — правило, соблюдаемое с педантичной точностью.

Я безмолвно следила за этой сценой, затаив дыхание. В тот момент мистер и миссис Говард показались мне настоящими демонами — точь‑в‑точь такими, какими описывала их миссис Вуд, когда я в детстве баловалась и не слушалась. Их холодность и равнодушие поражали воображение: во всём мире не нашлось бы людей более чёрствых и безжалостных. И, к моему собственному удивлению, сердце моё безоговорочно склонилось на сторону Чарльза. Его боль была мне понятна, его возмущение — оправданно, и я невольно сжимала кулаки, сдерживая желание вступиться за него.

«Они приукрасили просьбу мистера Ральфа», — мелькнула у меня мысль. Мистер и миссис Говард, без сомнения, использовали её как предлог, чтобы скрыть собственную чёрствость.

И всё же, к моему удивлению, я почувствовала глубокую жалость к Чарльзу. Прежде я испытывала к нему неприязнь, но теперь словно увидела его иначе. Я ощущала его обиду каждой фиброй души -будто невидимая нить связала нас в этот миг.

Он стоял, бледный и напряжённый, а в его глазах бушевала буря: жгучая обида и злость, закручивающиеся в водоворот чувств. Я поняла, что он задыхается от несправедливости, что слова родителей ранили его глубже, чем он готов был показать.

По завершении этой тягостной перепалки все без слов разошлись по своим покоям. Я тихо отворила дверь спальни и в трепетном свете одинокой свечи увидела Чарльза: он лежал, свернувшись калачиком под одеялом, спиной ко мне, словно ища убежища от всего мира.

Сердце моё сжалось от жалости. Я медленно подошла, погасила свечу, и её последний мерцающий огонёк словно унёс с собой остатки моего душевного спокойствия. С тяжёлым осадком на душе я легла в постель, долго вслушиваясь в тишину ночи.

Утро началось с тягостного молчания. Холод между Чарльзом и его родителями был столь явственен, что его можно было ощутить физически. Я сидела, чувствуя себя лишней, и пыталась унять волнение. «Истинная леди должна помалкивать, когда в семье жениха разлад», — эхом отдавались в голове слова наставницы. Я послушно молчала, машинально помешивая чай серебряной ложкой. Но в душе бушевала буря.

Почему я должна молчать? Разве сострадание не важнее этикета? Я бросила взгляд на Чарльза — его напряжённая поза, потухший взгляд — и сердце сжалось. Я хотела сказать хоть слово утешения, но правила приличия сковывали меня, словно цепи.

И всё же после завтрака нас собрали в дорогу, холодно и без лишних слов проводив к карете. Мы ехали в молчании, которое казалось почти осязаемым. Взгляд мой то и дело обращался к Чарльзу — его унылое лицо терзало душу. Чтобы отвлечься, я стала смотреть в окно. Малиновые шторки я осторожно отодвигала, и перед глазами возникал мир, полный жизни: лондонские деревья шелестели молодой листвой, а июньские цветы, яркие и свежие, словно смеялись над нашей печалью. Этот контраст между внешней красотой и внутренним унынием лишь усиливал тягостное чувство.

Через несколько часов пути, когда вечер уже окутывал землю мягкой дымкой, мы наконец достигли поместья Парадайз‑Бридж. Оно оказалось огромным и поразительно богатым: фасады сверкали позолотой, карнизы украшали лепные узоры, а вдоль дорожек, словно стражи, выстроились кусты львиного зева, раскрывшие свои яркие венчики навстречу закату. Массивные золотые ворота, тяжёлые и величественные, приоткрывали вид на усадьбу — сквозь промежутки между их толстыми прутьями в вечерних сумерках проступали силуэты стриженых кустов и далёких фонтанов. Благословенная летняя пора дарила нам ещё немного света: даже в поздний час небо оставалось светло‑серым, а не чернильно‑чёрным, как зимой.

Мы покинули карету под шум проливного дождя. Ночной воздух оказался пронзительно холодным — при каждом выдохе изо рта вырывались облачка пара. У массивных ворот нас ожидали две служанки.

Пожилая женщина, выглядевшая старше моей миссис Мэри, бережно держала пару больших зонтов, словно оберегая их от непогоды. Рядом стояла другая, помоложе: в одной руке она сжимала изящный зонтик, в другой - блюдце со свечой, чей дрожащий огонёк едва рассеивал вечернюю мглу. Их поклоны были безукоризненно вежливы, чепцы - безупречно накрахмалены, но за этой внешней почтительностью я не могла уловить их истинных чувств. Тем не менее они с радушной улыбкой пригласили нас войти в поместье, и мы последовали за ними, ступая по мокрому гравию.

Переступив порог поместья Парадайз‑Бридж, я замерла, поражённая великолепием холла. Взор невольно устремлялся вверх - к широкой лестнице из тёмного дерева редкой породы, чьи ступени казались приглашением в мир роскоши. Золотые орнаменты на стенах переливались в свете свечей, а на изящных консолях стояли вазы — диковинки, привезённые из экзотических азиатских земель.

Картины в золочёных рамах украшали стены, каждая словно рассказывала свою историю. Массивные золотые подсвечники отбрасывали дрожащие блики на полированное дерево, и мне вдруг показалось, что я попала в сказку — в место, где время остановилось, а богатство стало живым существом, дышащим вокруг меня.

Я невольно ахнула про себя, поражённая великолепием обстановки. Скромно озираясь, я старалась запечатлеть в памяти каждую деталь, пока прислуга бережно снимала с меня влажную накидку.

Даже в доме моего отца, при всём его достатке, не было столь роскошных вещей — ни таких картин, ни таких светильников, ни такой мебели. Очевидно, мистер Ральф обладал куда большим состоянием, чем родители Чарльза.

Но что же за люди его семья? — размышляла я. — Кто унаследует это богатство? Неужели оно достанется кому‑то, кто не ценит его так, как я сейчас, стоя здесь и восхищаясь каждой мелочью? В душе моей росло желание узнать больше о мистере Ральфе и его близких — о тех, кто жил среди этой роскоши задолго до моего появления.

Старшая служанка вела нас с Чарльзом по роскошному коридору, украшенному золочёными карнизами и портретами в тяжёлых рамах. Я украдкой взглянула на Чарльза. Он шагал с безупречной осанкой — истинный джентльмен, воспитанный по всем правилам. Но в глубине его голубых глаз светилось удивительное облегчение, а на губах играла лёгкая улыбка, почти неуловимая, но оттого ещё более трогательная.

Он смотрел на стены этого дома с такой нежностью, словно родился и вырос именно здесь, а не в холодном Говард‑Хилле. В этот миг я отчётливо поняла: мистер Ральф значит для него куда больше, чем родители. И разве можно винить его? Холодность мистера Говарда и лицемерие миссис Говард не могли дать того тепла, которое, очевидно, дарил ему дядя.

Чарльз заметил мой взгляд и резко обернулся ко мне — всего на мгновение, но этого хватило, чтобы наши глаза встретились. В его голубых глазах мелькнуло понимание, словно он прочёл мои мысли без слов. Уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке - лёгкой, почти робкой, но оттого ещё более трогательной. Этот безмолвный жест словно подтвердил всё, о чём я размышляла: его глубокая привязанность к Парадайз‑Бридж была искренней и неподдельной.

Смутившись, я поспешно отвела глаза и сосредоточила внимание на картинах, украшавших стены коридора. Мы продолжали идти в тишине, лишь приглушённые жалобы прислуги на непогоду нарушали покой этого величественного дома. В душе моей шевельнулось что‑то тёплое — осознание некой близости, возникшей между нами в этот миг.

«Бесстыдник... — мелькнуло у меня в голове. — Ему бы провести остаток дней в монастыре, вдали от мирской суеты, чтобы научиться хоть крупице скромности».

Мы вошли в обеденный зал — просторный, залитый мягким светом, и моё сердце невольно замерло. За массивным деревянным столом, занимавшим почти всю комнату, расположилось всё семейство Ральфа Говарда.

Я невольно ахнула про себя: прежде я воображала, что его родня столь же скромна числом, как и семья мистера Говарда. Но теперь передо мной предстала совсем иная картина: множество лиц, оживлённые разговоры, детский смех в дальнем конце стола. Членов семьи оказалось куда больше, чем у брата Ральфа.

Взгляд мой невольно задержался на высокой, худощавой женщине. Её тёмно‑русые волосы, чуть растрёпанные, напоминали сухие ветви каштана, когда осень лишает их цвета и жизни. Тем не менее они были искусно уложены в строгую аристократическую причёску, словно призванную скрыть природную небрежность.

Она была одета в тёмно‑серое платье строгого покроя, с длинными узкими рукавами. Воротник сидел так туго, что мне на мгновение стало жаль её: как только она не задыхается под этой жёсткой тканью? Бледная кожа казалась почти прозрачной, серо‑голубые глаза - тусклыми, будто выцветшими от времени. Лишь едва заметные морщинки в уголках глаз выдавали возраст — вероятно, ей было около пятидесяти трёх.

— Позвольте приветствовать вас, мистер Чарльз и леди Элизабет, — произнесла дама со снисходительной, едва ли не лицемерной улыбкой. Она неспешно поднялась со стула, демонстрируя безупречные манеры, и с достоинством приблизилась к нам.

— Крайне прискорбно, что ваше прибытие совпало с ненастьем, — добавила она, слегка склонив голову. — Несомненно, вы утомлены после дороги. Надеюсь, наш дом сможет предложить вам хотя бы малое утешение после столь непростого пути.

В её речи звучала учтивость, но в глазах читалось нечто иное — то ли пренебрежение, то ли скрытая насмешка, которую она тщетно пыталась скрыть за маской гостеприимства.

Чарльз кивнул, в вежливой полуулыбке, хоть и чуяла я нутром, что отношения между ними были натянутыми, как между мачехой и пасынком.

— Добрый вечер, миссис Маргарет. Да, мы действительно попали под дождь, но промокли, к счастью, не до нитки. Как вы поживаете? — сказал со всей снисходительностью.

— Последний год был для нас тяжёлым испытанием, мистер Чарльз. С тех пор, как ваш дядюшка Ральф заболел этот лихорадкой мы места себе не находим и солнце медленно угасает из нашей жизни, — С напускной досадой и печалью проговорила леди Маргарет.

Чарльз вспомнил о своём дядюшке и это немного вывело его от неприязни к леди Маргарет, она чуть с беспокойством нахмурил брови и кивнул в согласии с Маргарет.

— Да, я понимаю... Мои родители не сообщили мне о состоянии дядюшки, пришлось узнать об этом плохом известии только после свадьбы с леди Элизабет.

Леди Маргарет изменилась в лице, переведя взгляд своих ядовитых глаз на меня меня, словно перенаправлена стрела, чей наконечник был пропитан ядом.

— Ах, точно... Вы ведь совсем недавно поженились с леди Элизабет. Мои поздравления. Я леди Маргарет Говард, жена графа Ральфа Говарда. — Сказала леди Маргарет, улыбаясь своей ядовитой улыбкой.

Когда прелюдия закончились и мы с Чарльзом получили свою порцию лицемерия в обёртке из заботы, мы уселись за стол на ужин.

— Совсем забыла представить вам членов нашей семьи, это мой старший сын, Фредерик, ему пошёл третий десяток лет. Он служит в королевской конной артиллерии и поддерживает огнём союзные войска в Ганновере, а также у него есть жена, леди Анна и двойняшки пятилетки, Генри и Каролина. — С гордостью рассказала леди Маргарет.

Я перевела взгляд на мистера Фредерика, сидящего неподалеку от меня за обеденным столом, он был статным мужчиной, с медово-русыми волосами и голубыми глазами, кожа его была светлой, молочного оттенка, черты лица гармоничные, взгляд безмятежный и усталый, бакенбарды были ухоженными, на нем был узкий фрак, цвета океана в ночи, он чуть устало улыбнулся мне в знак знакомства, а я с вежливостью кивнула в ответ.

Следом я перевела взгляд на жену мистера Фредерика, на леди Анну, она была хрупкой и болезненной женщиной, вероятно младше самого Фредерика на пару лет. Её блондинистые локоны, спадали на плечи с прически, темно-карие глаза безразлично смотрели в чашку с чаем, казалось она чем-то опечалена или её мучила бессонница, судя по синякам под глазами. Она подняла на меня свой скромный взгляд и улыбнулась мне измученной улыбкой, я учтиво кивнула.

Следом я перевела взгляд на двойняшек, Генри и Каролину, оба унаследовали ангельскую внешность отца, у мальчика были золотистые кудри и ясные голубые глаза, как и у девочки, за столом они не удерживались от стычек, то Генри стукнет Каролину кулачком по плечу, тот Каролина дёрнет Генри за золотистую прядь волос, но стоило леди Маргарет взглянуть на них, как тут же дети молча продолжали есть, не поднимая глаз, точно как если бы на них направили острый кинжал.

— Также у меня есть средняя дочь, Сара. Ей двадцать лет, она воспитанная юная леди, занимается активным участием в советском обществе и скоро её ждёт замужество с достопочтенным джентльменом. — Сказала леди Маргарет, сдержанно помешивая чай серебряной ложкой, крепко сжимая ушко чашки, очевидно это тема была для неё по каким-то причинам неприятной.

Я взгянула на мисс Сару, она была худенький девушкой, с белоснежной фарфоровой кожей, серо-зелёные глаза, словно увядшая листва, тёмно-русые безжизненные волосы, собранные в строгую причёску и скромное платье, цвета пасмурного неба над Лондоном. Она не подняла на меня взгляд, с тоской перебирая овощи в тарелкке.

Леди Маргарет заметив отстранённость мисс Сары вдруг отстранила свою костлявую руку от чашки чая и резко ударила кулаком по деревянному столу, да так, что все сидящие за столом вздрогнули от неожиданности, а подносы с блюдами и столовые приборы чуть подпрыгнули.

— Мисс Сара София Говард. Сейчас же поздоровайся с мистером Чарльзом и леди Элизабет. — Тихо, но с леденящей угрозой произнесла леди Маргарет, глядя на мисс Сару с неистовой злобой, от которой даже мне стало не по себе.

Мисс Сара сразу же отвлекалась от тарелки и перевела взгляд на нас с Чарльзом, она вежливо кивнула.

— С приездом, мистер Чарльз и леди Элизабет. — Испуганно протараторила мисс Сара.

В тот момент мне искренне хотелось повернуться к Чарльзу и спросить, — Что не так с этой семьёй? — Но я пересилила себя и улыбнулась самой фальшивой улыбкой из всех, кажется и Чарльз последовал моему примеру.

— Благодарим. — Сказали мы с Чарльзом в унисон.

Члены семьи вернулись к ужину, будто ничего и не случилось. Но пожалуй самой невозмутимой из них была леди Маргарет, она неспешно помешивала свою чашку чая, время от времени делая глотки, хотя как мне казалось чай уже остыл достаточно.

— Ну и наконец, мой младший сын, Джеймс. Ему восемнадцать. По стопам отца, он сейчас учится в гвардейских полках. Вы знаете, леди Элизабет, он такой славный мальчик, я ещё ни разу не слышала чтобы учителя жаловались на него, а какая у него ангельская внешность, уверена все юные леди Британии без ума от него! — Расхваливала леди Маргарет, с небывалой радостью, будто Джеймс был для неё трофеем всей жизни.

Я наконец перевела взгляд на единственного любимчика леди Маргарет. Худощавый паренёк, с чёрными, точно смоль волосами и темно-карими глазами, словно маленький дьяволёнок, нечего светлого, кроме кожи у него не было. Он как и мать неспешно помешивал свой чай серебряной ложкой.

— Рад видеть вас, мистер Чарльз и леди Элизабет. — С ядовитой вежливостью сказал Джеймс, кажется к Чарльзу он относился снисходительно, а меня не переносил и подавно, кажется в целом свете он лишь своей ненаглядной матери и будет рад. Что-ж, её копией он был и чертами лица, и характером.

Леди Маргарет одарила сына одобрительной улыбкой и с материнской нежностью провела рукой по его волосам. В этом движении читалась та безграничная привязанность, с какой иные родительницы относятся к своим чадам, невзирая на их проказы и дерзкие выходки. Казалось, она не только прощала ему любые шалости, но и втайне ими восхищалась.

Я сидела и размышляла, как переживу целый месяц в этом доме, полном эксцентричных особ. «Душевнобольные? Возможно, это слишком резко, - поправила я себя. — Но уж точно не самые обычные люди».