Глава 1: Навязчивый ухажёр.

                               ***

В 1801 году, в поместье барона Эдварда Лидделла, мне минуло семнадцать лет. Лучи утреннего солнца золотили черепичную крышу нашего родового гнезда, а птицы на деревьях щебетали, словно пересказывали друг другу последние вести. Утро опускалось на дом моего отца — неспешно и милостиво.

Почтенный садовник, мистер Хилл, уже склонился над клумбой с розами, бережно орошая их струёй прохладной воды из лейки. Бутоны были крупными, ало‑красными и источали благоухание, достойное королевского сада. Рядом цвели яблони и вишни, а в дальнем углу — персиковые деревья. Стояла середина мая, и тёплые дни обещали щедрое лето.

В доме тем временем шла привычная утренняя суета. Горничные и кухарки, в белоснежных накрахмаленных чепчиках и фартуках с изящными оборками, готовились подавать завтрак для нас с отцом. Они расставляли на обеденном столе из дорогого белого дерева фарфоровые тарелки, серебряные приборы и льняные салфетки. По обычаю, на столе появились: зерновой хлеб, варёные всмятку яйца, тонкие ломтики сыра и хрустящий бекон — всё это особенно любил отец. Я же, по правде говоря, предпочитала иную трапезу: тосты с малиновым конфитюром, нежные булочки и свежую выпечку. За это отец нередко делал мне мягкое замечание, говоря, что я пренебрегаю основательной пищей в угоду сладостям, что, мол, не подобает юной леди.

Всё это доносилось до меня из спальни на втором этаже, где я пробудилась ранним утром. Лежа на смятых шёлковых простынях, я наблюдала за игрой света на стене и размышляла о грядущем дне. Мои чёрные, точно воронье крыло, волосы рассыпались по подушке, а тяжёлые занавеси балдахина отбрасывали тень, укрывая мои тёмно‑синие глаза от настойчивых солнечных лучей. Внизу слышались шаги слуг и звон посуды — дом пробуждался к новому дню, тогда как я всё ещё пребывала в полудрёме, не желая расставаться с ночными грёзами.

Я знала, что происходит по утрам, ибо таков был привычный порядок вещей — мой любимый утренний обряд. Я питала нежность ко всему в этом поместье: от соседской кошечки Молли, что любила греться на солнечном пятачке у кухни, до ворчливой, но доброй миссис Вуд, нашей кухарки. Каждая пылинка, каждая дощечка старого пола, каждый завиток резьбы на перилах лестницы — всё это дарило мне отраду, даже после кончины матушки. Я старалась находить утешение в мелочах: в запахе свежескошенной травы, в пении жаворонка за окном, в чашке тёплого молока, что оставляла для Молли. Это помогало не поддаваться унынию и помнить, что жизнь, несмотря на утраты, продолжает дарить свои тихие радости.

Вскоре ко мне вошла моя любимая ключница, миссис Мэри. Её тонкие и спутанные пряди пшеничных волос выбивались из под чепца, а светло‑голубые глаза, чуть усталые, но неизменно ласковые, светились добротой на бледном лице, изборождённом едва заметными морщинами — следами долгих лет службы в нашем поместье. Для неё оно давно стало родным домом, а для меня она заменила матушку, став столь же дорогой, как и отец.

Увидев Мэри, я тотчас улыбнулась, и сердце моё наполнилось радостью. Вскочив с кровати, не замечая холода пола под ногами, я подошла к ней и, не сдержав порыва, заключила её в объятия.

— Мэри, голубушка! Доброе утро, — произнесла я, улыбнувшись с искренней теплотой. — Скажите, отец уже проснулся?

Миссис Мэри склонила голову в почтительном поклоне, но глаза её лучились привычной лаской.

— Доброе утро, леди Элизабет. Ваш батюшка поднялся на пять минут ранее вас, но, к счастью, задержался у камина с книгой. У вас ещё есть время, чтобы привести себя в порядок и спуститься к завтраку прежде него, —добавила она с едва заметной улыбкой.

Я невольно вздохнула с воодушевлением, услышав её слова. Оттого что у нас с отцом издавна существовала милая утренняя традиция — кто первым окажется в столовой. Победитель не получал никакой иной награды, кроме удовольствия от победы, но именно это делало игру столь драгоценной для нас обоих.

Миссис Мэри, заметив мой оживившийся взгляд, мягко улыбнулась и покачала головой.

— Только, прошу вас, леди Элизабет, не бегите сломя голову — юная леди должна спускаться по лестнице с достоинством.

Я кивнула, стараясь сдержать улыбку, но в душе уже представляла, как тихо и быстро проскользну мимо библиотеки, чтобы опередить отца.

Миссис Мэри помогла мне одеться с подобающей тщательностью. Она аккуратно расправила складки изящного шёлкового платья нежно‑розового оттенка, украшенного цветочным узором. Как водится, в моём гардеробе преобладали светлые, женственные тона — пастельные, воздушные, напоминающие о весне. Лишь одно платье было чёрным, строгого покроя, — оно хранилось в дальнем углу шкафа, завёрнутое в льняную ткань. Мы надевали его лишь в те дни, когда с отцом отправлялись на кладбище, чтобы почтить память матушки. Я не любила держать его рядом с остальными — казалось, что тень утраты может омрачить радость светлых дней.

Миссис Мэри, заметив мой взгляд, направленный на шкаф, тихо вздохнула.

— Память о близких не должна быть бременем, мисс Элизабет. Она — часть нас, но не должна затмевать жизнь.

Я кивнула, в знак согласия со словами миссис Мэри.

Через несколько минут я спустилась в столовую. Часы в холле как раз пробили половину девятого, и я увидела, что кухарка миссис Вуд и её помощницы уже завершили сервировку. На полированном дубовом столе, накрытом белоснежной скатертью, дымился серебряный кофейник, рядом стояли фарфоровые тарелки с румяным беконом, яичницей и свежеиспечёнными булочками.

Я заняла своё место у стола, стараясь сохранить подобающую юной леди осанку, и бросила взгляд на пустующее кресло отца. В душе я невольно улыбнулась, предвкушая его удивление, когда он обнаружит, что я опередила его.

Через несколько минут в столовую вошёл отец. Он был в расцвете лет, и я с радостью отметила, что его голубые глаза, подобные спокойной речной глади, уже не хранили той глубокой печали, что омрачала их после кончины матушки. Тёмно‑каштановые волосы, прежде утратившие блеск, вновь обрели лёгкую волну, а бледные щёки окрасились здоровым румянцем. Он набрал вес, подобающий джентльмену, и даже стал уделять внимание уходу за бакенбардами, придавая им аккуратную форму.

Заметив меня за столом, он улыбнулся и слегка склонил голову.

— Доброе утро, Элизабет. Вижу, ты, как всегда, опередила меня, — произнёс он с мягкой иронией, занимая своё место.

Я улыбнулась отцу с едва заметным торжеством, продолжая помешивать серебряной ложкой тёплый чай в фарфоровой чашке с цветочным узором.

— Ну что, батюшка? — произнесла я, стараясь сохранить серьёзность. — Я вновь вас опередила, не так ли? Смею заметить, я уже и не помню, в который раз одерживаю победу в нашем утреннем состязании.

Отец, откинувшись на спинку стула, усмехнулся и покачал головой.

— Вижу, мисс Элизабет, вы становитесь опасным соперником. Но не обольщайтесь, —завтра я приложу все усилия, чтобы взять реванш.

— И всё же я опередила вас, отец, — воскликнула я.

Отец лишь слегка приподнял бровь и усмехнулся, не желая признавать поражения. Он взял ломтик зернового хлеба с тонким кусочком сыра и с достоинством приступил к завтраку, как и подобает джентльмену.

Я же, попивая чай из фарфоровой чашки, прислушивалась к пению птиц за окном. В этот миг дом казался мне воплощением покоя и счастья.

Мы вели неторопливую беседу, как и каждое светлое утро. В эти часы я особенно остро ощущала нашу близость — словно мы были двумя частями единого целого, разделёнными лишь возрастом, но не духом. После кончины матушки я стала для отца опорой, а он для меня — той незыблемой скалой, что защищает от бурь. Казалось, ничто не способно нарушить эту тихую гармонию... Но судьба, как водится, готовила свой урок.

1805 год. Мне исполнился двадцать один год от роду, и я уже отчётливо осознавала перемены, произошедшие в нашем доме. К тому времени отец, к несчастью, оказался в затруднительном финансовом положении. Серия неурожаев, постигших наши земли, резко сократила доходы поместья, а прежние излишества в расходах и неудачные вложения в сомнительные предприятия лишь усугубили положение. Он был вынужден продать часть земель и сократить штат прислуги — мера, хоть и позволившая выручить некоторую сумму, но болезненная для джентльмена, привыкшего к былому достатку.

Вместе с тем в моей жизни появился один назойливый поклонник — мистер Чарльз Говард. Отец не устаёт расхваливать его достоинства: граф, красив, умён, благороден; в двадцать пять лет — уже лейтенант королевского флота, с приличным состоянием и поместьем в престижном районе Лондона. «Превосходный кандидат в супруги», — неизменно заключает батюшка. Я же лишь склоняю голову, скрывая досаду, — вот уже неделю этот чрезмерно усердный джентльмен не даёт мне проходу.

Познакомились мы с мистером
Чарльзом весьма неожиданно и по чистой случайности. Неделю назад я отпросилась у отца на прогулку у реки Темзы и отправилась туда с миссис Мэри. Мы неспешно шли вдоль набережной, и я наслаждалась свежим воздухом и солнечной погодой, на время забыв о финансовых затруднениях отца. Я и не подозревала, что в тот же час мистер Говард прибудет на пристань, дабы встретиться с высокопоставленным куратором из Адмиралтейства. Весенний ветер внезапно подхватил мою шляпку и унёс к самому парапету. Мистер Говард успел подхватить её в последний миг. Заметив меня, он на мгновение замер, а затем поспешил ко мне, слегка покраснев. С поклоном он вернул мне головной убор, а я ответила вежливой улыбкой, скрывая внутреннее недоверие.

К несчастью, мистер Говард не удовольствовался тем, что вернул мне шляпку. Он счёл необходимым осведомиться о моём имени и происхождении, да с такой непринуждённой учтивостью, что я едва сдержала вздох. А спустя несколько дней он уже явился к моему отцу — якобы по делу. Очаровательно улыбнувшись, он упомянул, что знал племянника моего отца и служил с ним в королевском флоте. И вот уже он увлечённо рассказывал о морских баталиях, о чести офицера, о долге перед короной — так красноречиво, что отец слушал, затаив дыхание. В глазах отца мистер Говард превратился в спасителя нашей разорившейся семьи. Я же, наблюдая эту сцену, лишь мысленно качала головой. Да, он был завидной партией — красив, знатен, богат. Но его манера держаться, его нарочитая любезность вызывали во мне лишь внутреннее сопротивление.

Мистер Говард старался ухаживать за мной плавно и ненавязчиво, демонстрируя благородство и аристократическую сдержанность. Однако я замечала, как при виде меня в его светло-голубых глазах вспыхивал особый блеск, а на бледных щеках проступал лёгкий румянец. Он невольно поправлял свои тёмно-русые волнистые кудри, стараясь сохранить безупречный вид, но эти мелкие жесты выдавали его волнение. Высокий и стройный, с идеальной осанкой, он держался с достоинством. Но в те мгновения, когда наши взгляды встречались, в его поведении появлялась едва уловимая робость — словно гордая птица на мгновение теряла свою надменность.

И всё же мне приходилось отвечать на его ухаживания сдержанно и кратко. Мистер Говард часто приглашал меня на прогулки — в парк или вдоль набережной, но неизменно в сопровождении третьих лиц: то его шаперона, мистера Грея, то моей ключницы, миссис Мэри, а порой и моего отца. Он явно стремился произвести впечатление достойного жениха. При этом мистер Говард искренне верил в взаимность моих чувств. Я лишь учтиво кивала, скрывая истинные эмоции за вежливой улыбкой. Он же обладал удивительным даром не замечать ничего, что противоречило его романтическим представлениям.

К сожалению, мистер Говард успел очаровать не только моего отца, но и мою верную Мэри, которая прежде всегда разделяла мои взгляды. На все мои замечания о нём она лишь мягко перечисляла его достоинства, словно не замечая моих сомнений. Положение осложнялось тем, что отец находился на грани банкротства. Единственное, что отделяло его от участи мелкого предпринимателя, — родовое поместье. В этих обстоятельствах он с готовностью принял ухаживания мистера Говарда и дал согласие на помолвку. Я не решалась возражать. Я понимала, что отец желает мне только добра, и если он уверился, что этот джентльмен способен обеспечить моё будущее, мне оставалось лишь принять предложение мистера Говарда.

Процесс помолвки растянулся на два долгих года, став для меня настоящим испытанием. Теперь мистер Говард был уже не просто поклонником, а официальным женихом. Отец разослал уведомления ближайшим родственникам и устроил небольшой приём, на котором объявил о нашей помолвке. Краткое сообщение появилось и в местной газете. С тех пор наши встречи с мистером Говардом участились, хотя по‑прежнему проходили под присмотром. Мы знакомились с семьями друг друга, а параллельно шла подготовка к свадьбе, назначенной на первое июня. В последние дни перед венчанием оставалось завершить последние хлопоты: утвердить список гостей, согласовать детали церемонии, проверить брачный контракт, подготовленный юристами, и проследить за приготовлениями в церкви.