Глава 2: Моя прелестная леди.

                               ***

Я — Чарльз Говард, сын Эдварда Говарда, двенадцатого графа Уиндхема, и Виктории Говард (урождённой Селби), графини Говард.

Я родился и вырос в Лондоне, в районе Мейфэр, в поместье «Говард‑Хилл». У моих родителей был ещё один сын — старший брат Ричард, который трагически скончался в возрасте одного года. Моё появление на свет стало для них настоящим чудом, однако воспитывали меня в строгости и дисциплине, как и подобает единственному наследнику.

Все мужчины нашего рода — отец, дед, прадед и более ранние предки — служили в королевском флоте. В соответствии с этой традицией каждый мальчик в семье воспитывался в духе мужества, храбрости и благородства, что отражало символ нашего родового герба — льва. Этот образ сопровождал меня с детства: даже в наших садах главным украшением служил львиный зев.

Моё образование было всесторонним и престижным. С детства со мной занимались домашние учителя: я изучал французский, итальянский, испанский и греческий языки, историю, географию и естественные науки. Помимо этого, мне преподавали этикет, танцы, фехтование и верховую езду.

В пятнадцать лет меня отправили в Итонский колледж, где я углубил знания классических языков и литературы — к которой с тех пор питаю искреннюю любовь. Там же я впервые обрёл круг знакомств среди будущих политиков, офицеров и дипломатов.

По завершении формального образования я провёл несколько месяцев в путешествии по Европе: посетил Париж, Флоренцию и Рим. В этих городах я изучал искусство, архитектуру и основы дипломатии.

Вернувшись в Лондон, я приступил к исполнению обязанностей по управлению семейными поместьями, был представлен ко двору и вступил в джентльменский клуб в Сент‑Джеймсе, где завязал полезные связи с военными и политиками.

К двадцати пяти годам я обладал широким кругозором и классическим образованием, имел опыт общения с элитой британского общества и хорошо разбирался в вопросах флота, политики и экономики.

Внешняя суровость и благородство были лишь оболочкой. В глубине души я оставался пылким романтиком — чувствительным, нежным, способным страдать от неосторожного слова так, словно оно вонзалось в сердце кинжалом.

Поэзия была моим воздухом, искусство — пищей для души. Вечерами я уносился прочь от светской суеты в мир собственных строк, создавая прозу, полную грёз и надежд.

Я понимал, что моё положение — красота, богатство, благородное происхождение — делает меня желанной партией для любой аристократки Британии. Но все они казались мне похожими: безупречные манеры, отточенные фразы, отсутствие той живой искры, того внутреннего света, что превращает женщину в музу.

Пока я не встретил мисс Элизабет Лидделл...

То был 1805 год, один из тех ясных лондонских дней, когда Темза отливает свинцом, а ветер несёт запахи моря и города. Я неспешно шёл вдоль набережной, размышляя о предстоящей встрече с высокопоставленным куратором из Адмиралтейства. Внезапно резкий порыв ветра вырвал из чьих‑то рук лёгкую дамскую шляпку и понёс её вдоль тротуара. Рефлекторно я бросился вперёд, поймал её и обернулся, чтобы отыскать хозяйку.

Я замер. Передо мной стояла юная леди, чья красота казалась почти неземной. В её чертах было что‑то неуловимо поэтичное — словно сама судьба решила явить мне идеал, о котором я мечтал, но не смел надеяться встретить.

Передо мной стояла прекрасная незнакомка. Она была высокой, но не чрезмерно — чуть выше моего плеча. Чёрные, словно лондонская ночь, волнистые локоны были собраны в изящной причёске. Её синие глаза напоминали Северный Ледовитый океан, а белоснежная, фарфоровая кожа казалась нежнее первого снега. Особое очарование придавала маленькая родинка на правой щеке.

В тот миг мне показалось, что сама судьба привела меня к ней. Глядя в её ясные глаза, я осознал: именно с этой девушкой я проведу всю свою жизнь. Нигде в мире не сыскать мне более достойной супруги, и ничьё сердце, кроме её, не найдёт отклика в моей душе. Я готов положить весь мир к её ногам — лишь бы она согласилась стать моей.

Я разузнал имя и родословную мисс Элизабет: она оказалась единственной дочерью барона Эдварда Лидделла. Я не был близко знаком с этим джентльменом, хотя и не мог назвать его совершенно незнакомым. Мне вспомнилось, что его племянник, Бернард Лидделл, служил в королевском флоте — мы несколько раз пересекались, хотя дружбы между нами не возникло. Тем не менее это давало мне повод упомянуть общее знакомство в беседе с мисс Элизабет и её отцом.

Решив нанести визит барону Эдварду, я приготовился слегка приукрасить обстоятельства нашего мнимого знакомства: сослаться на встречу с ним на каком‑то балу и выразить желание укрепить связи между нашими семьями. Ради мисс Элизабет я был готов на эту небольшую ложь.

Приём прошёл вполне сносно, однако некоторые детали не укрылись от моего внимания: сократившийся штат прислуги, печальное выражение лица барона и скромность угощений ясно свидетельствовали о том, что финансовое положение отца мисс Элизабет весьма затруднительно. Не желая прослыть снобом, я тем не менее осознал: этот факт может сыграть мне на руку в завоевании сердца любимой. Я вполне способен расположить к себе пожилого барона и дать понять, что готов предложить его дочери всё, чего она пожелает.

Вскоре я приступил к осуществлению плана по завоеванию сердца мисс Элизабет. Я наносил визиты её семье несколько раз в неделю, вёл беседы и делился впечатлениями о своих путешествиях. Порой я позволял себе с гордостью говорить о собственных достижениях - хотя внутренне испытывал неловкость из‑за подобной бравады. Но ради того, чтобы покорить мисс Элизабет, я считал такие усилия оправданными.

Моя стратегия оказалась успешной. С присущим мне тактом я постепенно завоёвывал доверие и расположение отца мисс Элизабет. Он, искренне симпатизируя мне, сам того не осознавая, расчищал путь к сердцу своей дочери. Удивительно, но мне потребовалось менее месяца, чтобы получить его благословение на помолвку. Когда он произнёс долгожданное «да», меня охватила волна неподдельной радости. Я стоял перед ним, едва сдерживая улыбку, и думал: в этот миг во всём Лондоне нет джентльмена счастливее меня. Светские условности, долгие годы сковывавшие мои чувства, отступили - впереди меня ждало будущее, которое я так тщательно выстраивал.

Процесс помолвки занял два года — время, которое я вспоминаю как истинный рай. Теперь я был не просто ухажёром, а будущим женихом. Отец мисс Элизабет разослал приглашения ближайшим родственникам и устроил торжественный приём, на котором официально объявил о нашей помолвке. Событие получило отражение и в местной газете. С тех пор я стал проводить с мисс Элизабет больше времени, хотя наши прогулки по‑прежнему проходили под присмотром. Я познакомил её со своими родителями, а она представила меня своим родственникам. Подготовка к свадьбе шла полным ходом: дата была назначена на первое июня. Вскоре остались лишь последние хлопоты — и я наконец мог взять мою драгоценную леди Элизабет в законные жёны.

Я стоял перед алтарём в безупречном свадебном костюме, сохраняя прямую осанку — гордо и сдержанно, хотя внутри меня переполнял трепет. Наконец-то я венчался с любовью всей своей жизни. Отец вёл мою прекрасную мисс Элизабет к алтарю. Украдкой я взглянул на неё: кроткое на вид создание, в белом свадебном платье, с опущенными долу васильковыми глазами. В ней я чувствовал ту самую поэзию и музыку, которую искал всю жизнь.

Церковь была украшена живыми растениями: стены и скамьи увиты гирляндами из вечнозелёных ветвей и цветов, на полу стояли горшки с пальмами и декоративными деревьями. Казалось, все богини красоты и принцессы мира не могли сравниться с моей невестой.

— Я, Чарльз Эдвард Говард, беру тебя, Элизабет Мэри Лидделл, в жёны, чтобы с этого дня быть вместе, в радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, любить и беречь тебя, пока смерть не разлучит нас, согласно святому закону Божию; и на это я даю тебе своё торжественное обещание, — произнёс я, одевая обручальное кольцо на тонкий безымянный палец мисс Элизабет.

— Я, Элизабет Анна Лидделл, беру тебя, Чарльз Эдвард Говард, в мужья, чтобы с этого дня быть вместе, в радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, любить, почитать и слушаться тебя, пока смерть не разлучит нас, согласно святому закону Божию; и на это я даю тебе своё торжественное обещание, — произнесла мисс Элизабет, скромно одевая обручальное кольцо на мой безымянный палец.

Обряд венчания завершился, и мы с невестой проследовали за священником в ризницу. Там, поставив подписи под свидетельством о браке, мы вновь вышли к гостям. По обычаю, мы не оглядывались по сторонам — выделять кого‑либо из собравшихся считалось неприличным. У дверей церкви нас осыпали рисом: этот древний обычай символизировал плодородие и обещал счастливую семейную жизнь. Рядом, блистая лакированными боками, стояла свадебная карета — её везла четвёрка белоснежных лошадей. Гости выстроились вдоль дорожки, аплодировали и бросали рис нам вслед. Вскоре вся процессия двинулась к месту торжества.

По традиции, торжество состоялось в доме невесты. Стол, накрытый белоснежной скатертью, ломился от изысканных угощений. Но главным его украшением стали три свадебных торта. Центральный торт поражал воображение: это была сложная архитектурная композиция, словно миниатюрный дворец из глазури и марципана. Его величественные ярусы, украшенные тончайшими узорами, притягивали взгляды всех гостей. Рядом, чуть скромнее, стояли два небольших торта — специально для нас с Элизабет. В каждом элементе сервировки чувствовалась забота и внимание к деталям, создававшие атмосферу настоящего праздника.

Свадебное торжество текло, словно река в летний день — неспешно, величаво, даруя возможность в полной мере вкусить сладость каждого мгновения. Я впитывал их, как жаждущий путник — родниковую воду, сохраняя внешнее спокойствие джентльмена, но внутри меня бушевал праздник. Утро встретило меня первыми лучами солнца, проникшими через открытые двери балкона в роскошную спальню. Я лежал на кровати с тяжёлым бархатным балдахином, утопая в шёлковых перьевых подушках, и медленно осознавал: моя драгоценная Элизабет отныне принадлежит мне по праву брака. Улыбка сама собой тронула губы. В этот миг весь мир казался наполненным светом, а я — самым счастливым человеком во всей Англии.

Я обернулся, почти ожидая, что видение прекрасной леди Элизабет исчезнет, как мираж. Утреннее солнце заливало комнату золотистым светом, но на постели остались лишь смятые простыни — она уже ушла. Вздох разочарования невольно сорвался с моих губ.

Под наблюдением прислуги я привёл себя в надлежащий вид. Спускаясь по величественной лестнице из полированного тёмного дерева, я направился в сторону кухни — места, где кипела утренняя жизнь дома.

В просторном помещении, наполненном ароматами свежевыпеченного хлеба и кофе, я увидел миссис Мэри, нашу почтенную ключницу. Она отдавала распоряжения кухарке, а юные помощницы ловко разносили блюда для утренней трапезы. Я остановился у входа и деликатно прокашлялся, желая привлечь её внимание.

— Миссис Мэри? Вы не видели леди Элизабет? — Сказал я.

Миссис Мэри, услышав мой голос, спохватилась и повернулась ко мне с серебряным подносом в руке, отдавая его служанке.

— Ах, да. Утром она позвала меня, попросила провести её в порядок и уговорила меня прогуляться с ней на веранде, в вашем саду. После прогулки, она попросила меня оставить её и кажется, она до сих пор там, — ответила мне мисс Мэри.

Я удивлённо вскинул бровь на слова ключницы. «Где это видано, — пронеслось в мыслях, — чтобы молодая супруга ранним утром бросила мужа и умчалась в сад? Она ведь даже чашки чая не успела выпить. И накидку не взяла... А июнь нынче выдался таким холодным!» Беспокойство кольнуло сердце: что за внезапная прихоть?

— Благодарю, миссис Мэри. Вы можете продолжать сервировку, а я пойду к леди Элизабет, надо показать ей наш чудесный львиный зев, в саду, — с нервной улыбкой сказал я.

Я вздохнул и направился в сад семьи Говард — тот самый, что матушка годами превращала в цветущий рай. Здесь росли розы всех оттенков, экзотические орхидеи и редкие сорта, привезённые из дальних стран. Каждая клумба, каждый куст дышали заботой и любовью.

Я шёл по извилистой дорожке, вдыхая тонкий аромат цветов, и искал веранду, где, как я знал, должна была находиться моя ненаглядная жена. Сердце билось неровно, а в душе смешались тревога, надежда и какое‑то необъяснимое волнение.

Почему она не предупредила меня? Почему предпочла встретить это утро в одиночестве, вдали от меня? О, леди Элизабет, ваше странное поведение внушает мне тревогу! Но я не паду духом: моя любовь сильнее любых невзгод, и мы непременно их преодолеем. Преодолев медовые ароматы садовых цветов, я достиг веранды и увидел леди Элизабет. Она сидела на скамье в тёмно‑фиолетовом платье, мрачная, словно небо над кладбищем, — настолько несчастной она выглядела.

— Ох, леди Элизабет... Я вас обыскался! Вы пропали из постели, с самого утра оказывается сидите в саду, совершенно одна. Что же случилось? — Сказал я, с беспокойством.

Леди Элизабет взгянула на меня и поспешила поправить пряди своих черных локон, измученно улыбаясь мне.

— О, Нет-нет, мистер Чарльз... Я лишь захотела побыть на свежем воздухе, а миссис Мэри отказалась позвать, лишь из того, что не хотела отвлекать её от сервировки стола. Давайте вместе поспешим к завтраку. — Ответила леди Элизабет.

— Хорошо, тогда с этого дня мы начнём ходить на утренние прогулки вместе. И да, пойдёмте скорее, чтобы не опоздать. — спохватился и закивал я.

Вскоре мы с семьёй и леди Элизабет уселись за обеденный стол, на котором были расставлены блюда для завтрака. Члены моей семьи непринуждённо беседовали с моей молодой женой, а она отвечала им коротко и сдержанно.

Я же не мог отвлечься от мыслей об утреннем поступке леди Элизабет — мотивы её оставались для меня загадкой. В душе зарождалось тревожное чувство, словно колючий ёж свернулся клубочком в груди и едва заметно шевелился, напоминая о себе острой болью.