6

Дождь лил не переставая вторые сутки, превращая внутренний двор Штормового Предела в серое болото. Небо над заливом было цвета олова, а ветер завывал в зубцах башен, как раненый пес. Лионель Баратеон стоял под навесом конюшни, широко расставив ноги и уперев руки в бока. На нем был заляпанный грязью кожаный колет, а от бороды пахло мокрой шерстью и кровью.
У его ног лежали три туши оленей и кабан с распоротым брюхом. Охота была удачной, и лорд был в добром расположении духа, несмотря на сырость. Он громко спорил со своим главным егерем, деля добычу.
— Эту тушу отдай на кухню, пусть зажарят с яблоками, — распоряжался Лионель, указывая носком сапога на молодого самца. — А окорока кабана засолите. И проследи, чтобы парням из гарнизона досталось по куску побольше, они заслужили это, торча на стенах в такую погоду.
В этот момент тяжелые подъемные ворота поползли вверх, лязгая цепями. В проеме показалась группа всадников. Их было двенадцать — все в серых плащах из плотной шерсти, промокших дочерна. Лошади шли тяжело, понурив головы под холодными струями воды. Возглавлял их рослый старик с седой щетиной и тяжелым взглядом.
Лионель обернулся, вытирая окровавленные руки о подол рубахи. Он прищурился, разглядывая прибывших.
— Гляди-ка, — буркнул он егерю. — Долинники пожаловали. Старик Аррен всё-таки прислал своих нянек. Видимо, решил, что его племянница тут совсем заскучала среди моих дуболомов.
Он хмыкнул и вернулся к кабану. Прибывшие не интересовали его. Для него это были лишь очередные телохранители, «железные девы» из Рунного Камня, присланные, чтобы успокоить гордость его жены. Лионель не видел в них угрозы, лишь лишние рты, которые придется кормить его олениной.
— Пусть размещаются в казармах у восточной стены, — бросил он через плечо сержанту стражи. — И дайте им вина, а то они выглядят так, будто их выловили из залива.
Но всадники не направились к казармам. Они остановились в центре двора. Урсула уже ждала их. Она стояла на крыльце солярия, прикрытая выступом каменной кладки. На ней был темно-бронзовый плащ, а волосы были убраны в тугую косу. Она не шевелилась, пока всадники спешивались, хлюпая сапогами по жидкой грязи.
Старый рыцарь, ехавший впереди, передал поводья оруженосцу и направился прямо к ней. Лионель краем глаза наблюдал за ними, продолжая обсуждать разделку кабана, но его движения стали чуть медленнее.
Старик остановился у подножия лестницы. Он медленно расстегнул мокрый плащ, явив миру доспех — старую, потемневшую бронзу, покрытую гравировками. Это были древние руны Первых Людей, такие же, как те, что Урсула видела в детстве на доспехах своего отца. В свете тусклого дня бронза не блестела, она мерцала глухим, тяжелым светом, который будто впитывал в себя дождь.
Рыцарь тяжело опустился на одно колено прямо в грязь. Его суставы хрустнули, но спина осталась прямой.
— Миледи Урсула, — голос его был надтреснутым, как старая кора, но твердым. — Сир Кольберт Ройс прибыл. Мы проделали долгий путь из Рунного Камня по вашему слову.
Урсула сошла на одну ступеньку вниз. Она смотрела на склоненную голову старика, на знакомые руны, которые обещали защиту и память. В этот миг шум двора — ржание коней Лионеля, крики егерей, грубый смех стражников — отошел на задний план. Она больше не чувствовала себя лишним предметом в этом замке, сосудом, который разбили и бросили. Она была Ройсом. И эти люди принесли с собой частицу её дома.
— Встаньте, сир Кольберт, — тихо произнесла она. — Вы и ваши люди проделали добрый путь. Штормовой Предел — суровое место, но здесь вам будут рады.
Старик поднялся, отирая грязное колено. Он посмотрел на неё, и в его глазах Урсула прочитала не жалость, которую она видела у мейстера Калеба, а признание. Для него она была дочерью его лорда, его госпожой, и ему было плевать, сколько оленей убил Лионель Баратеон сегодня утром.
Лионель подошел к ним, вытирая руки о тряпку. Он выглядел огромным и неотесанным рядом с подтянутым, сухим сиром Кольбертом.
— Так это и есть твоя гвардия, Урсула? — спросил он, оглядывая прибывших свысока. — Старики да юнцы. Надеюсь, они умеют махать мечами лучше, чем пасти овец в своих горах.
Сир Кольберт повернул голову и посмотрел на Лионеля. В этом взгляде не было враждебности, только холодное, профессиональное безразличие.
— Мы умеем исполнять свой долг, милорд Баратеон, — коротко ответил он.
— Ну-ну. Долг — это хорошо. Главное, не путайтесь под ногами у моих парней, — Лионель хлопнул по плечу одного из своих латников. — Урсула, распорядись, чтобы им дали похлебки. И пусть этот сир... как тебя там... придет в зал вечером, выпьем за приезд.
— Сир Кольберт останется при мне, Лионель, — перебила его Урсула. — Его люди займут посты у моих покоев и у входа в солярий. Им не нужно твое вино, им нужен отдых и сухая одежда.
Баратеон нахмурился, но спорить не стал. Он лишь махнул рукой и пошел обратно к своим тушам.
— Как хочешь. Твои куклы — тебе ими и играть. Только следи, чтобы они не заржавели от нашей сырости.
Урсула проводила его взглядом. Она видела его широкую спину, его уверенную походку хозяина, но теперь это не вызывало в ней того удушающего чувства бессилия. Она повернулась к сиру Кольберту.
— Пойдемте в замок, сир. Мейстер покажет вашим людям их места.
— Слушаю, миледи, — ответил старик.
Она шла впереди, и тяжелые шаги рыцаря в бронзовых доспехах за её спиной звучали как музыка. Впервые за всё время в Штормовом Пределе она чувствовала, что замок под её ногами перестал быть чужим. Она была хозяйкой, потому что за её плечом теперь стояла сталь её собственного рода, а не милость мужа. Дождь продолжал лить, смывая кровь оленей с камней двора, но Урсула знала: этот шторм она встретит не одна. Она видела, как стражники Лионеля провожают их недоуменными взглядами, и знала, что очень скоро тишина этих рыцарей в бронзе скажет замку больше, чем весь рев их лорда.
В коридорах Штормового Предела стало тесно и неуютно. Присутствие долинников ощущалось как заноза под кожей: вроде бы мелкая, а дергает при каждом движении. Рыцари Ройсов заняли посты у дверей покоев Урсулы и у входа в её солярий. Они стояли неподвижно, заковав себя в потемневшую от времени бронзу, и их шлемы с узкими прорезями скрывали лица, оставляя лишь холодный блеск глаз.
Лионель Баратеон столкнулся с ними вечером, когда возвращался из псарни. Он шел по галерее, размахивая руками и громко обсуждая с сиром Харбертом качество новых гончих. Когда он поравнялся с дверями солярия, двое гвардейцев в бронзе синхронно скрестили свои копья, перегородив путь. Они не сказали ни слова, не окликнули его, просто преградили дорогу сталью, как делают на посту в незнакомом лагере.
— Какого дьявола? — Лионель замер, едва не налетев грудью на острия. — Вы что, белены объелись? Это мой замок. Я ваш лорд. Уберите эти зубочистки, пока я не засунул их вам в глотки.
Рыцари не шелохнулись. Лишь тот, что стоял слева, — сир Кольберт, как вспомнил Лионель, — слегка наклонил голову.
— Миледи просила не беспокоить её до ужина, милорд. Она занята счетами.
— Занята счетами? — Лионель побагровел, его шея вздулась. — Уйдите с дороги, старик, пока я не вышвырнул тебя через зубцы в море.
Копья медленно поднялись, освобождая проход, но гвардейцы не извинились. Они проводили его взглядом, в котором не было ни почтения, ни страха — только профессиональное наблюдение, какое бывает у мясника при виде крупной туши.
Лионель ворвался в солярий, едва не сорвав дверь с петель. Урсула сидела у камина, перебирая стопку пергаментов. На столе перед ней стоял пустой кубок и тарелка с недоеденным сыром.
— Ты что здесь устроила? — взревел он, хлопая ладонью по столу. — Твои железные истуканы смеют преграждать мне путь! Они смотрят на меня так, будто я вор, который залез в чужую сокровищницу. По замку пройти нельзя, чтобы не наткнуться на их вонючую бронзу.
Урсула даже не вздрогнула. Она аккуратно отложила письмо и посмотрела на мужа. В свете свечей её лицо казалось высеченным из кости.
— Они исполняют свой долг, Лионель. Я просила их обеспечить мне тишину. В этом замке слишком много шума, криков и топота сапог.
— Это мой шум! — Лионель начал мерить комнату шагами. — Мои люди ворчат. В казармах только и разговоров, что о твоих «бронзовых лордах». Они не пьют с моими парнями, они не ходят к девкам в деревню, они сидят в своем углу, начищают доспехи и молчат. Мой сержант говорит, что один из твоих юнцов чуть не выхватил кинжал, когда над ним пошутили. Ты хочешь, чтобы в моем дворе началась резня?
— Твоим людям не мешало бы поучиться у них дисциплине, — спокойно ответила Урсула. — Твои гвардейцы пахнут кислым элем уже в полдень. Они спят на постах и играют в кости на деньги из твоей казны. Мои люди — Ройсы. Они присягали моему отцу, и они знают, что такое служба. Это моя личная свита, Лионель. По праву рождения мне положена охрана из моего дома. Разве ты не говорил, что я здесь хозяйка?
— Хозяйка, а не королева! — Лионель остановился перед ней, тяжело дыша. — Я не потерплю чужой стали у своей спальни. Ты привезла их сюда, чтобы показать мне, что ты мне не доверяешь? Что тебе нужна защита от собственного мужа?
Урсула медленно поднялась. Она была намного тоньше и ниже его, но когда она заговорила, её голос перекрыл его гневную одышку.
— Мне нужна защита от хаоса, Лионель. От твоей забывчивости, от твоих пьяных друзей и от той пустоты, которую ты создал вокруг меня. Эти люди — моя связь с домом. Если они тебя пугают своим молчанием, значит, ты чувствуешь, что их верность нельзя купить куском кабанины и кувшином вина.
— Они меня не пугают! — Лионель ударил кулаком по подлокотнику своего кресла. — Они меня бесят. Ты превращаешь Штормовой Предел в гребаный Рунный Камень. Я лорд Баратеон, и я не хочу видеть эти рожи в бронзе каждый раз, когда иду вылить ночной горшок.
— Привыкай, милорд. Они останутся здесь. Они не делят шлюх с твоими латниками, потому что они — воины, а не наемный сброд. И если ты хочешь, чтобы в этом замке был порядок, советую тебе приказать своим парням держать язык за зубами. Сир Кольберт не любит шуток над его доспехами.
Лионель посмотрел на неё, чувствуя, как внутри всё клокочет. Ему хотелось сорвать с неё этот бронзовый плащ, вышвырнуть её людей за ворота и запереть её в башне. Но он видел её глаза. Она не просила его, она ставила его перед фактом. И он понимал, что если он тронет хоть одного из её рыцарей, Долина закроет для него свои перевалы навсегда.
— Ты плетешь свои сети под моим носом, — прохрипел он. — Думаешь, я не вижу?
— Я просто расставляю мебель в своей комнате, Лионель. А теперь иди. Ты обещал Эстермонту выпить с ним. И постарайся не споткнуться о копья моих людей на выходе. Это будет выглядеть жалко.
Лионель круто развернулся и вышел, едва не задев плечом дверной косяк. Когда он проходил мимо гвардейцев в бронзе, те даже не моргнули. Они стояли как скалы, безликие и равнодушные к его лордской ярости. Лионель спустился в пиршественный зал, где его люди уже вовсю горланили песни, но вкус вина сегодня был для него горьким. Он чувствовал, как замок, который он считал своей крепостью, начинает обрастать чужой, холодной чешуей, и он ничего не мог с этим поделать. Бронза молчала, но это молчание было громче любого крика. Гвардия «Каменной леди» заняла свои посты, и Лионель Баратеон впервые осознал, что в собственном коридоре он больше не хозяин положения.
Воздух в караульном помещении был густым от запаха немытых тел, кислого пива и дыма от сальных светильников. Лионель услышал грохот перевернутого стола еще в коридоре. Когда он распахнул дверь, в лицо ему ударил многоголосый ор.
В центре комнаты, среди расплесканного эля и обломков скамьи, барахтались двое. Сержант Уотт, здоровенный детина с татуировкой оленя на волосатом предплечье, прижал к стене щуплого мальчишку-оруженосца в серой куртке Ройсов. Уотт был мертвецки пьян, его лицо побагровело, а из разбитой губы сочилась кровь.
— Сначала научись срать не в штаны, горный козленок, а потом будешь указывать воинам Штормового Предела, как точить клинки! — рычал Уотт, встряхивая парня так, что его голова билась о камни. — Где твоя бронзовая побрякушка? Заложил в кабаке за кружку козьей мочи?
Остальные гвардейцы Баратеонов, такие же хмельные, улюлюкали и подзуживали сержанта. Долинники, их было всего трое, стояли в углу, положив руки на эфесы мечей. Их лица были бледными и неподвижными, как маски.
— А ну стоять! — Глас Лионеля перекрыл шум боя, заставив факелы на стенах дрогнуть.
Толпа расступилась. Уотт неохотно разжал пальцы, и мальчишка сполз по стене, хватаясь за горло и кашляя. Лионель прошагал в центр круга, едва не раздавив сапогом чью-то оловянную кружку.
— Что здесь происходит, сучьи дети? Уотт, я тебя спрашиваю!
— Этот щенок... — Уотт сплюнул кровь под ноги лорду. — Этот выкормыш задрал нос. Сказал, что наши мечи годятся только дерьмо мешать, а настоящая сталь — только в их Долине. Я решил поучить его вежливости, милорд. Как мы учили драконьих выродков.
Лионель посмотрел на оруженосца. Парень едва держался на ногах, по его лицу размазывалась грязь и слезы, но он молчал. Лионель замахнулся и отвесил сержанту такую затрещину, что тот отлетел на два шага, едва не сбив с ног своих товарищей.
— Ты — сержант стражи, а не кухонная девка, чтобы устраивать визг из-за слов мальчишки! — рявкнул Лионель. — Марш в казармы, проспишься — получишь десять плетей за нарушение порядка. А ты, — он ткнул пальцем в сторону оруженосца, — убирайся к своей хозяйке и скажи, чтобы тебе дали тряпку вытереть сопли. Живо!
Мальчишка не шевельнулся. Он посмотрел не на Лионеля, а куда-то за его спину.
— Стоять на месте, Элберт, — раздался спокойный, скрипучий голос.
Из тени в дальнем конце комнаты вышел сир Кольберт Ройс. Он не был пьян, его доспехи были застегнуты на все пряжки, а рука в латной перчатке покоилась на рукояти длинного меча. За ним бесшумно выстроились остальные его люди.
— Милорд Баратеон, — Кольберт кивнул Лионелю, но в этом кивке не было и тени смирения. — Мой оруженосец не пойдет в казармы по вашему приказу. Он выполнял мое поручение, когда ваш человек напал на него.
— Твой парень развязал язык, Ройс, — бросил Лионель, чувствуя, как внутри закипает привычная ярость. — В моем замке за такие слова бьют в зубы. Скажи спасибо, что я не велел его высечь. А теперь убери его с моих глаз, пока я не передумал.
Кольберт сделал шаг вперед. Он был ниже Лионеля и намного старше, но он не отвел взгляда. Лионель привык, что люди пригибаются под его гневом, как трава под бурей, но этот старик стоял твердо.
— Вы можете пороть своих людей, милорд. Тех, кто ест ваш хлеб и пьет ваше вино. Но этот мальчик — подданный Рунного Камня. Он присягал дому Ройсов, а не Баратеонам. И судить его буду я. Или моя леди.
— Ты забываешься, старик! — Лионель шагнул к рыцарю, его кулаки сжались. — Ты в Штормовом Пределе. Здесь мой закон — единственный.
Гвардейцы Баратеонов за его спиной начали хвататься за топоры и дубины, почуяв кровь. Но долинники не дрогнули. Они обнажили мечи — синхронно, с сухим, хищным лязгом. В тесном помещении этот звук прозвучал как приговор.
Лионель замер. Он увидел, что рыцари Ройсов не смотрят на его кулаки. Они смотрят ему в горло и под ребра. В их глазах не было колебаний. Им было плевать, что перед ними победитель Рейгара Таргариена. Они ждали приказа своего капитана, чтобы пустить сталь в ход прямо здесь, в самом сердце его цитадели.
— Уберите мечи, — прохрипел Лионель. — Это приказ.
— Мы не слышим ваших приказов, милорд, — ответил Кольберт. — Мы слышим только голос крови.
На галерее, возвышающейся над караульней, мелькнула тень. Лионель поднял голову и увидел Урсулу. Она стояла у перил, кутаясь в темный плащ. Свет факелов снизу выхватывал её бледное лицо и холодные, внимательные глаза. Она наблюдала за ними, как наблюдают за копошением насекомых в банке. Она не сделала ни жеста, чтобы остановить конфликт, не крикнула «хватит». Она просто смотрела, и в этом взгляде было пугающее торжество.
Лионель вдруг осознал всё до конца. Эти двенадцать человек в бронзе — это не охрана. Это клинок, приставленный к его горлу внутри его собственного дома. Его стража, сотни людей в желтых туниках, были лишь толпой, если дело дойдет до настоящей резни в узких коридорах. А эти люди... эти умрут, но не отступят. Потому что они — её армия. Единственная армия в замке, у которой есть дисциплина и цель.
— Сир Кольберт, — голос Урсулы прозвучал сверху тихо, но отчетливо. — Заберите Элберта. Ему нужно промыть раны.
Рыцарь мгновенно убрал меч в ножны. Его люди последовали его примеру так слаженно, будто были частями одного механизма.
— Слушаюсь, миледи.
Кольберт взял парня за плечо и повел к выходу. Проходя мимо Лионеля, он даже не повернул головы. Долинники вышли, оставив за собой тяжелое, удушливое молчание. Гвардейцы-олени переглядывались, пряча глаза. Уотт, прижимая руку к разбитому лицу, выглядел теперь не грозным воином, а просто побитым пьяницей.
Лионель остался стоять посреди разгромленной комнаты. Он чувствовал, как пот течет у него между лопатками. Он снова посмотрел на галерею, но Урсулы там уже не было. Только пустые перила и тени.
Он понял, что проиграл этот раунд без единого удара. В его замке теперь было две правды, две стали и две армии. И та, что подчинялась ему, была лишь хмельной пеной на поверхности холодного, глубокого моря, которым правила его жена. Лионель пнул обломок скамьи и вышел прочь, чувствуя, как камни Штормового Предела давят ему на плечи, будто он сам был пленником в этих стенах. Он шел к своим покоям, и каждый встречный гвардеец в бронзе казался ему теперь не гостем, а надзирателем. Гроза за окном ревела, но в караульне стало пугающе тихо. Верность оленю дала трещину, и в эту щель уже сочился холодный блеск бронзы.
Вечер выдался душным, из тех, что предшествуют затяжной буре. Лионель Баратеон поднялся в солярий жены, не гремя доспехами и не выкрикивая приказов слугам. Он чувствовал себя странно — словно в собственном замке ему приходилось ходить на цыпочках, чтобы не разбудить лихо. Гвардейцы в бронзе, стоявшие у дверей, даже не шевельнулись, когда он проходил мимо. Они не преградили ему путь, но их взгляды, холодные и расчетливые, провожали его до самого порога.
В комнате пахло миррой и старой бумагой. Урсула сидела у окна, подставив лицо редкому сквозняку. Перед ней на столе лежали бухгалтерские книги порта и стопка писем, скрепленных печатями мелких лордов Штормовых земель.
— Я принес тебе кое-что, — буркнул Лионель, останавливаясь у стола. Он запустил руку в кожаный кошель на поясе и извлек сверток из промасленной замши.
Урсула медленно перевела на него взгляд. В ее глазах не было любопытства, только привычное ожидание очередной грубости или пьяного требования. Лионель развернул сверток. На стол лег обломок кинжала. Эфес был выложен чеканной бронзой, а навершие украшал потертый гранат. Лезвие было обломано чуть выше середины, края излома потемнели от времени и зазубрин.
— Это кинжал твоего отца, — сказал Лионель, и в его голосе прорезалась несвойственная ему мягкость. — Я узнал его по рунам на гарде. Один торговец в Королевской Гавани выкупил его у мародера после битвы у Колоколов. Я отдал за него пять золотых драконов и своего лучшего охотничьего сокола. Помнишь, ты рассказывала, как лорд Ройс точил его у камина в Рунном Камне?
Он надеялся увидеть хоть тень улыбки или хотя бы влагу в ее глазах. В его понимании это был жест примирения — он вернул ей часть ее дома, часть той жизни, которую сам же и помог разрушить. Лионель потянулся, чтобы накрыть ее руку своей, но Урсула убрала пальцы прежде, чем он успел коснуться кожи.
Она взяла обломок кинжала. Повертела его в руках, пробуя пальцем остроту зазубренного края. На ее лице не отразилось ни капли нежности.
— Пять драконов, — повторила она бесцветно. — Ты переплатил, Лионель. Сталь здесь посредственная, а бронза потемнела. Но эфес хороший.
— Это вещь твоего отца, Урсула! — Лионель почувствовал, как к горлу подкатывает привычное раздражение. — Я искал его по всей столице. Хотел, чтобы у тебя было что-то... настоящее. Чтобы ты вспомнила, что я не только ломать умею.
— Я помню, что ты умеешь, — она положила кинжал на стол рядом с письмами. — Ты принес мне сломанную железку и ждешь, что я брошусь тебе на шею? Ты думаешь, что если ты выкупил у старьевщика нож, то это исправит всё остальное?
— Я пытаюсь, проклятье! — Лионель ударил кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула. — Я пытаюсь наладить этот брак. В замке две армии, мы спим в разных углах кровати, мои лорды шепчутся, что леди Баратеон вертит своим мужем как хочет. Я принес тебе память о доме, а ты смотришь на меня как на навоз под сапогом.
— Память, — Урсула усмехнулась. — Сталь можно перековать, Лионель. Я отдам этот обломок кузнецу, он сделает из него отличный нож для вскрытия писем. Инструмент. Это всё, чем он теперь может быть. Но сломанную жизнь ты не перекуешь. Ты не вернешь мне братьев и не заставишь мой живот снова греть жизнь. Так что оставь свои подарки для шлюх в городе. Им нужно твое золото, мне — нет.
Лионель тяжело опустился в кресло напротив. Он выглядел сдувшимся, как старый кожаный мех. Весь его гнев, вся его мощь разбивались о её спокойствие, как волны о скалы замка.
— Что тебе нужно, Урсула? — выдохнул он. — Скажи прямо. Что мне сделать, чтобы ты перестала смотреть сквозь меня?
— Мне нужно, чтобы замок не развалился, пока ты гоняешься за вепрями и дерешься в караулках, — она придвинула к себе один из свитков. — Пока ты спал после вчерашней попойки с Эстермонтом, пришел ворон от Десницы. Лорд Бладрейвен недоволен твоими ответами по поводу патрулей на Королевском тракте. Он пишет, что твои письма пахнут элем и пренебрежением к трону.
Лионель нахмурился.
— Бладрейвен всегда недоволен. Пусть сам посылает своих воронов ловить разбойников, мои люди нужны мне здесь.
— Твои люди пьют и задирают моих рыцарей, — отрезала Урсула. — Десница больше не хочет иметь дел с твоими «импульсивными» решениями. Я написала ответ от твоего имени. Я сообщила лорду Бриндену, что отныне вся переписка Штормового Предела будет проходить через мои руки. Я буду вести учет налогов, отвечать на запросы Гавани и разбирать тяжбы лордов.
Лионель вскочил, опрокинув стул.
— Ты... ты что сделала? Ты написала Деснице, что я не способен держать перо? Ты выставила меня дураком перед всей страной?
— Я выставила тебя занятым лордом, у которого есть надежная жена, — Урсула подняла на него глаза. В них был холодный блеск. — Это лучше, чем если бы он посчитал тебя мятежником. Бладрейвен не любит тех, кого не может просчитать. А меня он просчитать не сможет. Отныне ты занимаешься мечами и псами, Лионель. Это у тебя получается лучше всего. Политику оставь мне. Если не хочешь, чтобы завтра в залив вошел королевский флот, подпиши вот это распоряжение о передаче мне печати для внешних сношений.
— Я не подпишу это, — прохрипел Лионель. — Я лорд Штормового Предела. Мое слово — закон.
— Твое слово ведет нас к плахе, — Урсула взяла со стола обломок кинжала отца и указала им на пергамент. — Подпиши. Или я завтра же отправлю сира Кольберта в Королевскую Гавань с личным письмом о том, что лорд Баратеон болен рассудком и не контролирует свои земли. Как думаешь, кому поверит Бладрейвен — воину, который не может связать двух слов, или племяннице Джона Аррена?
Лионель смотрел на нее и видел не женщину, которую он когда-то взял в жены, а опасного противника. Она не кричала, не угрожала мечом, но она загнала его в угол бумагами и тихими словами. Он понял, что его попытка «очеловечить» их отношения провалилась окончательно. Он принес ей нож как символ любви, а она использовала его как инструмент для своей власти.
Он выхватил перо из ее рук, так сильно сжав его, что кончик хрустнул. Размашисто, почти разрывая пергамент, он поставил свою подпись.
— Бери, — бросил он, швыряя перо на стол. — Забирай свои письма, свои печати и своих рыцарей. Правь этим замком, если тебе так хочется. Но не надейся, что я забуду этот вечер.
— О, я на это и не надеюсь, Лионель, — Урсула аккуратно свернула пергамент, даже не взглянув на него. — Память — это единственное, что у нас осталось общего.
Лионель круто развернулся и вышел, не оглядываясь. Он шел по коридору, и его шаги гулко отдавались в тишине. Гвардейцы в бронзе у дверей даже не шевельнулись, провожая его своими мертвыми взглядами. В солярии Урсула осталась одна. Она посмотрела на обломок кинжала своего отца, лежащий на столе. Сталь была старой, изломанной, но в ее руках она снова стала оружием. Она знала, что теперь Штормовой Предел действительно принадлежит ей, а Лионель... Лионель остался лишь его стражем, оленем, запертым в золотой клетке своих собственных стен. Гроза за окном наконец разразилась первым ударом грома, но Урсула даже не вздрогнула. Она обмакнула перо в чернила и начала писать новое письмо.
Пиршественный зал Штормового Предела гудел от голосов, но Лионелю Баратеону казалось, что он сидит в пустой пещере. Огромные камины изрыгали жар, освещая закопченные стропила, на которых когда-то висели знамена с гордым оленем. Сейчас там лишь плясали тени. На длинных столах громоздились кости обглоданных окороков, опрокинутые кубки и куски засохшего хлеба.
Сир Харберт, его правая рука и старый соратник, пьяно хохотал, хлопая по плечу рыцаря из дома Морригенов.
— И тогда я сказал ему: «Парень, если ты не уберешь свой щит, я засуну его тебе туда, где солнце не светит!» — Харберт опрокинул в себя кубок крепкого арбора и вытер усы тыльной стороной ладони. — Славные были времена в Дорнийских Марках, а, Лионель? Не то что эта кислятина сейчас.
Лионель не ответил. Он сидел во главе стола, сжимая в руке массивную серебряную чашу. Вино в ней было темным и горьким. Он посмотрел на своих людей. Они были здесь — его верные мечи, его пьяная, шумная стая. Но чем больше они орали и сально шутили, тем острее он чувствовал тишину, исходящую сверху, из покоев жены.
— Милорд, вы сегодня тише мыши под веником, — подал голос молодой рыцарь Карон, чье лицо раскраснелось от хмеля. — Давайте еще по одной за победу при Красном Травяном Поле! За черного дракона, который сдох, и за нас, кто выжил!
— Пейте сами, — буркнул Лионель. Он отодвинул чашу. Вино больше не приносило забвения, оно лишь раздувало угли раздражения в его груди.
На стене за его спиной висел его боевой молот. Тяжелый, зазубренный, покрытый мелкими царапинами от сотен ударов. Оружие, которым он крушил черепа и ломал щиты. Лионель посмотрел на него и вдруг понял, что этот молот — всё, что у него осталось. В этом огромном замке, который строили его предки тысячи лет, он превратился в почетного пленника. Он мог выйти во двор, мог ударить любого из этих пьяных парней, мог приказать оседлать коня, но ключи от казны, письма от Десницы и верность новых гвардейцев были не у него.
Тем временем в солярии наверху свечи горели ровным, ярким пламенем. Здесь не было запаха пота и пролитого эля. Пахло воском и холодным морским ветром, проникавшим сквозь приоткрытое окно.
Урсула стояла у большого стола, на котором была разложена карта береговой линии Штормовых земель. Рядом с ней сидел сир Кольберт Ройс. Старый рыцарь снял шлем, обнажив седую голову с глубоким шрамом на виске. Его пальцы, узловатые и сильные, прослеживали линию волнорезов.
— Морские ворота — слабое место, миледи, — говорил Кольберт сухим, деловым тоном. — Прилив здесь бьет прямо в фундамент восточной башни. Баратеоны латали дыры деревом и известью, но это работа для детей. Если мы не укрепим основание тесаным камнем и не заменим старые решетки на двойные, литые в Долине, любой пират из Ступеней сможет прожечь нам путь внутрь за одну ночь.
— Сколько нужно людей? — спросила Урсула. Она придвинула к себе свиток с расходами.
— Пятеро мастеров-каменщиков и тридцать рабочих. Но не из местных, миледи. Местные ленивы и болтливы. Я пришлю весточку в Чаячий город, там есть люди, которые знают, как работать с базальтом.
Урсула кивнула, делая пометку на полях пергамента.
— Сделайте это, сир Кольберт. И проследите, чтобы на время работ у ворот всегда стояло двое ваших рыцарей. Никто не должен входить или выходить без моего личного разрешения. Даже если этот человек — лорд Баратеон. Особенно, если это он.
Кольберт поднял на нее глаза. В них не было вопроса, только понимание.
— Слушаюсь, хозяйка. Ваши люди знают свой долг.
Урсула подошла к окну. Снаружи ревела буря. Молнии вспыхивали над заливом, на мгновение превращая бушующее море в кипящее серебро. Гром сотрясал стены, но замок стоял неподвижно. Штормовой Предел всегда считался неприступным, но теперь Урсула чувствовала его силу не как чужой дар, а как свое оружие.
Она больше не чувствовала боли, которая мучила её в Королевской Гавани. Она не чувствовала любви к человеку, который сидел внизу и пытался утопить свою никчемность в вине. Она даже не чувствовала страха перед будущим. Внутри неё было пусто и холодно, как в недрах той скалы, на которой стоял замок. И эта пустота давала ей ясность, которой не было у Лионеля.
Внизу, в зале, Лионель наконец поднялся. Стул с грохотом отлетел назад. Его соратники притихли, глядя на него.
— Я иду спать, — бросил он, не глядя ни на кого.
Он шел по коридорам, и его шаги отдавались гулким эхом. На каждом повороте он натыкался на неподвижные фигуры в бронзовых доспехах. Они не кланялись ему, не приветствовали его. Они просто стояли, провожая его взглядами через прорези шлемов. Проходя мимо солярия, он услышал тихий голос жены, обсуждающий поставки камня, и сухой ответ старика Ройса.
Лионель остановился у двери, сжав кулаки. Ему хотелось ворваться туда, опрокинуть их стол, разогнать этих «истуканов» и закричать, что он здесь главный. Но он знал, что увидит. Он увидит её спокойное лицо, её ясный взгляд и услышит тихий вопрос: «Вам что-то нужно, милорд?». И этот вопрос раздавит его сильнее, чем любой молот.
Он дошел до своей спальни, сорвал с себя грязный дублет и повалился на кровать прямо в сапогах. Одеяло было холодным. Постель пахла только чистотой — Урсула больше не делила с ним ложе.
Лионель лежал в темноте, слушая, как ветер бьется в окна. Он осознал это окончательно: он стал лордом-заложником. Замок, который он защищал, теперь защищал его жену от него самого. Его молот висел на стене как бесполезное украшение, символ былой славы, а ключи от его жизни, от его дома и от его будущего теперь были в маленьких, бледных руках женщины, которая перестала быть его жертвой и стала его госпожой.
Гроза снаружи ревела всё яростнее, молнии били в скалы, но Штормовой Предел стоял незыблемо. И Лионель Баратеон, закрыв глаза, понимал, что замок стоит не благодаря его силе, а потому что его теперь держит бронза Ройсов и ледяная воля Каменной леди. Он заснул под гул шторма, чувствуя себя бесконечно старым и бесконечно одиноким в самом центре своей неприступной крепости. Глава дома Баратеонов проиграл войну внутри собственных стен, и в этой тихой битве у него не было шанса победить.