1

Запах сожженного мяса преследовал Урсулу даже здесь, в продуваемом сквозняками солярии Рунного Камня. Это не был запах доброго жаркого, который она помнила с детских пиров. Нет, так пахли ее братья, когда драконье пламя настигло их в седлах. Мейстер утверждал, что это пахнет победа Таргариенов. Для Урсулы это пахнуло дерьмом и жженой кожей.
​Она посмотрела на свои руки. Пальцы мелко дрожали, и она сжала их в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Больно. Хорошо. Боль была настоящей, в отличие от шелковых речей септона о «мире и согласии».
​— Сир Лионель ждет внизу, миледи, — проскрипела старая служанка. — Он… э-э… он требует эля. И поторапливает.
​— Пусть подавится этим элем, — отрезала Урсула.
​Она поднялась, поправляя тяжелое платье цвета бронзы. Лионель Баратеон. Смеющийся Вихрь. Человек, который раздробил грудную клетку её кузена своим боевым молотом, прежде чем Рейгар Таргариен сжёг остальных. Теперь этот огромный, шумный зверь в черной кольчуге и желтом сюрко с оленем пришел за ней. Королевская милость, будь она проклята. Десница решил, что брак — лучший способ привязать строптивых Ройсов к железному трону.
​Когда она вошла в пиршественный зал, Лионель уже сидел во главе стола. Его доспех был покрыт дорожной пылью, а от сапог несло конским навозом. Он хохотал, похлопывая одного из своих латников по плечу так, что тот едва не ткнулся носом в тарелку с жирной бараниной.
​— А, вот и моя каменная дева! — взревел Лионель, завидев её. Он не встал. Просто отодвинул кубок и уставился на неё глазами, в которых плясало неприкрытое, дикое веселье. — Ну и рожа у тебя, Урсула. Будто ты только что проглотила дохлую крысу.
​— Мои братья мертвы, сир, — голос её был холодным, как лед на вершине Копья Гиганта. — Простите, если я забыла отрепетировать улыбку для их убийцы.
​Смех в зале мгновенно стих. Латники Баратеона замерли с кусками хлеба во ртах. Лионель медленно поднялся. Он был огромен — гора мышц и щетины. Шаг в её сторону, тяжелый, уверенный. Урсула не шелохнулась, хотя сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.
​— Убийца? — Лионель наклонился к ней, обдав запахом крепкого вина и пота. — Это называется война, девочка. Твои братья выбрали проигравшую сторону. Чёрный дракон сдох, и они вместе с ним.
​Он бесцеремонно схватил её за подбородок, заставляя смотреть вверх. Грубые пальцы, мозолистые от меча. Урсула почувствовала тошноту, но не отвела взгляд. Она хотела, чтобы он увидел всю её ненависть, всю ту черную бездну, что осталась на месте её сердца.
​— Гляди-ка, — хмыкнул он, оборачиваясь к своим людям. — В ней есть огонь. Мейстеры говорили, Долина — это только снег и камни, а тут… кусается.
​— Я не просто кусаюсь, сир, — прошипела она, чувствуя, как его хватка оставляет пятна на коже. — Я буду ждать, пока вы уснете.
​Лионель вдруг снова расхохотался, откинув голову назад. Громкий, искренний звук, от которого задрожали кубки на столе.
​— Клянусь Семерыми, мне будет нескучно! — он отпустил её лицо и потянулся к кинжалу на поясе. Урсула вздрогнула, но он лишь отрезал огромный кусок истекающего жиром мяса и протянул ей на острие лезвия. — Ешь, леди Баратеон. Ты слишком тощая. Нам нужны крепкие сыновья, а не призраки. И запомни: в Штормовом Пределе не любят кислых мин. Там либо пьют, либо сражаются.
​— Тогда нам будет о чем поговорить, — она приняла мясо прямо с ножа, игнорируя этикет, и впилась в него зубами, глядя ему прямо в глаза. Солоноватая кровь брызнула на подбородок.
​Лионель одобрительно крякнул и снова потянулся к кубку. Ему было плевать на её горе. Ему было плевать на её ненависть. Для него она была лишь еще одним трофеем, крепостью, которую предстояло взять измором.
Когда Урсула спустилась по винтовой лестнице, гул голосов внизу стал похож на рокот приливной волны, разбивающейся о скалы Штормового Предела. В главном чертоге Рунного Камня пахло мокрой псиной, немытыми телами и прокисшим вином. Слуги суетились, расставляя на столах блюда с запеченными гусями и кабаньими головами, но их движения были дергаными, напуганными.
В центре зала, в почетном кресле, которое когда-то принадлежало её отцу, развалился Лионель Баратеон. Он откинул назад промокший капюшон, открывая лицо, изборожденное шрамами и заросшее густой черной щетиной. Его глаза, цвета грозового неба, обшаривали зал с бесцеремонностью грабителя.
— Ваше место, лорд Баратеон, по правую руку от хозяйки, а не в её кресле, — голос Урсулы прорезал шум, как каленый клинок.
Лионель замер с кубком в руке. Его люди притихли. Медленно, с пугающей грацией для человека такого сложения, он повернул голову. На его губах заиграла ленивая, хищная усмешка.
— Хозяйка явилась, — пробасил он, и звук его голоса отозвался вибрацией в её грудной клетке. — А я уж думал, ты заперлась в девичьей башне, чтобы оплакивать своих павших оленят. Встань на свет, леди Урсула. Позволь мне разглядеть, за что я проливал кровь в этой дыре.
Она подошла ближе, не опуская головы. Каждый шаг давался ей с трудом, словно подол платья был подбит свинцом. Остановившись в пяти шагах от него, она замерла, прямая и неподвижная, как те статуи Первых Людей в криптах.
— Вы здесь по указу Десницы, сир, — произнесла она, игнорируя его колкость. — Брак ради мира. Так это называют в Королевской Гавани.
— Мир — это скучное слово для септонов и кастратов, — Лионель наконец поднялся. Он был выше её на две головы, и его тень накрыла её, поглощая свет факелов. — Я здесь, потому что король хочет, чтобы кровь Ройсов текла в жилах Баратеонов, а не в придорожной канаве. Твои братья были храбрецами, девочка. Глупыми, как пробки, но храбрыми. Сивард едва не снес мне плечо, прежде чем я вскрыл его, как консервную банку.
Урсула почувствовала, как к горлу подступает желчь. Образ Сиварда, захлебывающегося собственной кровью, вспыхнул перед глазами. Она невольно коснулась бронзовой броши на плече — руны были холодными, безразличными к её горю.
— Вы хвалитесь тем, что убили человека, который защищал свой дом?
— Я хвалюсь тем, что я жив, а он — нет, — Лионель шагнул вперед, сокращая дистанцию так, что она почувствовала жар, исходящий от его тела. Он пах дождем, сталью и чем-то первобытным. — В этом мире только это и имеет значение. Ты теперь моя, Урсула. Рунный Камень присягнет Оленю, или здесь не останется камня на камне.
Он протянул руку и грубо, почти болезненно, провел пальцем по её скуле. Его кожа была шершавой, как наждак.
— Говорят, Ройсы ведут свой род от героев Рассветной Эпохи. Посмотрим, сколько этой героической крови останется в тебе к утру.
— Вы можете забрать мои земли, сир. Можете забрать моё тело, если королю угодно превратить брак в насилие, — она выдержала его взгляд, не моргнув. — Но не ждите, что я стану вашей леди. В Штормовом Пределе у вас будет только пленница с фамилией Ройс.
Лионель вдруг расхохотался — громко, до икоты, запрокинув голову.
— Пленница? Ха! Мне не нужна кукла, леди Урсула. Кукол у меня в достатке в каждом борделе от Штормового Предела до Ланниспорта. Мне нужна женщина, которая сможет выносить сына, способного удержать этот треклятый молот. А судя по тому, как ты на меня смотришь, ненависти в тебе хватит, чтобы выкормить дюжину драконов.
Он резко схватил её за запястье и притянул к себе. Урсула не вскрикнула, лишь стиснула зубы так, что челюсть заныла.
— Сегодня мы пьем за покойников, — прорычал он ей в самые губы. — А завтра мы едем на юг. И видит кузнец, я заставлю тебя кричать не от горя, а от чего-то совсем иного.
Он отпустил её так же внезапно, как и схватил, и снова потянулся к кубку, выплескивая вино себе в глотку. Урсула стояла посреди зала, чувствуя на своей коже невидимое клеймо его пальцев. За окном продолжал лить дождь, смывая следы тех, кто когда-то называл это место домом. Поражение имело вкус железа, и сегодня этот вкус был единственным, что ей осталось.

Ужин в главном чертоге Рунного Камня походил на пир стервятников на поле боя. Люди Баратеона не знали меры ни в еде, ни в грубости. Они швыряли обглоданные кости псам, которые дрались под столами, и орали песни, прославлявшие мощь Оленя и падение Дракона.
Лионель ел руками, разрывая мясо с такой яростью, будто это был его злейший враг. Урсула сидела рядом, прямая и холодная, не прикоснувшись ни к вину, ни к хлебу.
— Ты портишь мне аппетит своим вдовьим ликом, — бросил Лионель, вытирая жирные пальцы о желтый сюрко. — Если боги дали тебе рот, то он предназначен для того, чтобы есть, смеяться или целовать мужа. Ты же используешь его только для того, чтобы поджимать губы.
— Мои губы скорбят по тем, кто сидел на вашем месте, лорд Лионель, — ответила она, глядя перед собой. — Мой отец сидел здесь. Мои братья. Теперь здесь сидит человек, который пришел забрать то, что не смог сжечь король.
— Твои братья были изменниками, — Смеющийся Вихрь грохнул кубком по дубовой столешнице так, что эль плеснул ему на кулак. — Они поставили на черное знамя, когда мир уже стал красным. Это не доблесть, Урсула. Это глупость. Я вышиб дух из твоего кузена не из ненависти, а потому что он стоял между мной и победой.
Он повернулся к ней, и его глаза, подбитые тяжелыми надбровными дугами, опасно сузились.
— Я не Рейгар. Я не жгу людей заживо. Но я не потерплю в своем доме змею, которая копит яд под видом праведного гнева. Завтра мы покидаем Долину. Твой гардероб уже укладывают. Ты возьмешь свои тряпки, свою бронзовую брошь и свою гордость. Но оставь здесь свои слезы. В Штормовом Пределе от сырости и так ржавеют доспехи.
— Вы думаете, что, увезя меня на юг, вы заставите меня забыть? — Урсула впервые повернула голову и посмотрела ему прямо в зрачки. В её глазах отражалось пламя факелов, превращая их в два осколка обсидиана. — Камни Рунного Камня помнят всё. И я — один из этих камней. Вы можете выковать из меня цепь, но вы никогда не заставите меня согреться в ваших руках.
Лионель вдруг оскалился в улыбке, которая была страшнее его гнева.
— Камни? — он протянул руку и сжал её ладонь. Его хватка была подобна тискам. — Камни легко крошатся, если ударить по ним достаточно сильно. Но я предпочитаю гранит. С ним интереснее работать.
Он рывком поднял её из-за стола. Зал на мгновение затих. Баратеон окинул своих людей тяжелым взглядом.
— Пируйте! — взревел он. — Пейте за леди Урсулу, которая сегодня ночью узнает, что ярость шторма куда жарче, чем дыхание дохлого дракона!
Он потащил её к лестнице, ведущей в покои. Урсула не сопротивлялась — это было бы бесполезно и жалко. Она шла, чувствуя, как его тяжелые сапоги втаптывают в пол эхо её прошлого.
В спальне пахло пылью и лавандой — старая служанка успела приготовить постель. Лионель захлопнул дверь с такой силой, что засов жалобно лязгнул. Он сорвал с плеч плащ и начал расстегивать ремни нагрудника, не сводя с неё глаз.
— Раздевайся, — скомандовал он. Это не была просьба лорда к жене. Это был приказ полководца сдающейся крепости.
Урсула стояла у окна, за которым выла буря. Она медленно подняла руки к горловине платья. Пальцы коснулись бронзовой рунной броши.
— Вы получите то, за чем пришли, — прошептала она. — Но помните, сир Лионель: железо закаляется в холоде. И когда-нибудь оно станет достаточно острым, чтобы перерезать даже самую толстую шею.
— Меньшего я от тебя и не ждал, — хмыкнул он, сбрасывая доспех на пол с тяжелым грохотом. — А теперь иди сюда. Посмотрим, из чего сделаны девы Долины.
Ночь в Рунном Камне была наполнена воем ветра, который пробивался сквозь щели в каменной кладке, подражая стонам умирающих. В спальне лорда пахло воском, старой пылью и резким, терпким ароматом вина, которое Лионель поглощал в огромных количествах.
Урсула стояла у постели, неподвижная, как изваяние Семи. Горничные уже сняли с неё тяжелое бронзовое платье, оставив лишь тонкую сорочку из мирийского шелка. Ткань была настолько тонкой, что она чувствовала каждое движение холодного воздуха на своей коже. Лионель вошел без стука. Он уже сбросил дублет, оставшись в одной рубахе, расстегнутой на груди, обнажая густые черные волосы и шрамы — старые и новые, сувениры с полей сражений, которые он носил с гордостью.
— Ну же, каменная дева, — пророкотал он, закрывая дверь на тяжелый засов. Звук металла о металл прозвучал для Урсулы как приговор. — Перестань дрожать. Я не дракон, я не сожгу тебя.
— Вы сделали это с моими братьями, — прошептала она, глядя, как он приближается. Его шаги были тяжелыми, уверенными. От него пахло конем, потом и недавним пиром. — Ваша сталь или пламя Таргариенов — какая разница? Конец один.
Лионель остановился в шаге от неё. Он был выше на две головы, и его тень полностью накрыла её, словно черное крыло.
— Разница в том, что ты жива, — он протянул огромную руку и грубо схватил её за плечо, притягивая к себе. — И сегодня ты узнаешь, что такое жизнь Баратеона.
Он смял её губы своими в поцелуе, который больше напоминал нападение. Урсула почувствовала вкус эля и железа. Она не отвечала, сжав зубы, но Лионеля это, казалось, только раззадоривало. Его рука соскользнула ниже, сминая тонкий шелк сорочки, нащупывая изгиб её бедра. Кожа его была горячей, почти обжигающей по сравнению с её собственным холодом.
Одним резким движением он повалил её на меховое покрывало. Кровать заскрипела под его весом. Урсула смотрела в потолок, где тени от свечей плясали причудливые танцы. Она чувствовала, как его грубые пальцы разрывают завязки её сорочки. Когда ткань распахнулась, холодный воздух коснулся её груди, но тут же был вытеснен жаром его тела.
Лионель навис над ней, его глаза сверкали диким, первобытным торжеством.
— Смотри на меня, — приказал он. — Не на стены, не в прошлое. На меня.
Он вошел в неё резко, без прелюдий, как ломают ворота осажденной крепости. Урсула вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи. Боль была острой, ослепляющей, но за ней пришло нечто иное — осознание его сокрушительной силы. Каждое его движение было мощным, неумолимым, как удары молота о наковальню. Он не просил любви, он брал дань.
Её тело предательски отозвалось на этот ритм. Несмотря на ненависть, пульсирующую в жилах, она чувствовала, как кровь приливает к лицу, как дыхание становится рваным. Лионель тяжело дышал ей в ухо, его борода царапала её нежную кожу, а руки сжимали её запястья, прижимая их к подушкам.
— Твои руны... — прохрипел он, когда его движения стали быстрее и яростнее. — Они не спасут тебя от меня, Ройс. Ты — моя. Каждая кость, каждый стон.
Урсула зажмурилась, пытаясь вызвать в памяти лица братьев, их окровавленные доспехи, запах гари... но образ Лионеля, его жар и тяжесть вытесняли всё остальное. В момент его высшего торжества, когда он содрогнулся всем телом, выплескивая в неё свою ярость и семя, она почувствовала странное опустошение.
Он повалился рядом, тяжело дыша, как загнанный зверь. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском свечи.
— Ты не плачешь, — заметил он спустя время, повернув к ней голову. В его голосе слышалось странное уважение.
— Слезы не воскрешают мертвых, милорд, — ответила Урсула, натягивая на себя разорванную сорочку. Её голос был ровным, но внутри всё дрожало. — И они не убивают живых.
Лионель хмыкнул и закрыл глаза, мгновенно проваливаясь в тяжелый сон воина. Урсула лежала в темноте, чувствуя на себе его запах и липкую влагу на бедрах. Она была взята, но не побеждена.
Утро в Рунном Камне наступило серое и сырое, как недопеченный хлеб. Лионель проснулся первым. Он поднялся с постели с грацией медведя, не заботясь о наготе, и принялся шумно умываться из ледяной лохани, отфыркиваясь и разбрызгивая воду по камышовой подстилке пола.
Урсула наблюдала за ним из-под тяжелого мехового одеяла. На её плече багровел след от его хватки — клеймо оленя, которое не смоет ни одна молитва.
— Вставай, жена! — рявкнул Лионель, вытирая лицо краем простыни. — Дождь стихает, а дорога до Чаячьего города сама себя не проедет. Корабли не будут ждать, пока ты расчешешь свои косы.
— Я готова, милорд, — Урсула поднялась, игнорируя тянущую боль внизу живота. Она двигалась с ледяным достоинством, которое заставило Баратеона на миг замереть и оглядеть её с ног до головы.
— Всё еще кислая, как незрелая слива, — хмыкнул он, натягивая кожаные штаны. — Но ночью ты была горячей. Видно, руны на твоих ребрах греют лучше, чем кажется с виду.
Он подошел к ней, обдавая запахом свежести и железа, и бесцеремонно хлопнул по бедру.
— Собирайся. В Штормовом Пределе тебя ждут другие камни. Посмотрим, как ты приживешься там, где соленые брызги разъедают даже сталь.
Путь до Штормового Предела занял три недели. Сначала — душная каюта галеи, где Урсулу тошнило от качки и запаха дегтя, затем — скачка по каменистым тропам Штормовых земель. Чем дальше они продвигались на юг, тем грубее становился пейзаж. Здесь не было изящества Долины. Только серое небо, кривые сосны и грохот прибоя, который доносился даже до лесных чащ.
Когда замок наконец показался на горизонте, Урсула невольно затаила дыхание. Штормовой Предел не был похож на Рунный Камень. Это была колоссальная, приземистая башня, окруженная циклопической стеной, лишенной углов — чтобы ветры не могли зацепиться и разрушить кладку. Древнее, угрюмое место, выстроенное Дурраном Богоборцем наперекор богам.
— Вот он, мой дом, — Лионель указал плетью на замок. В его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на нежность. — Здесь рождаются шторма и умирают слабаки.
Во дворе их встречали вассалы Баратеонов. Грозные лорды с обветренными лицами — Морригены, Кароны, Дондаррионы. Они смотрели на Урсулу как на диковинного зверя, приведенного из северных лесов.
— Ваша новая леди! — проревел Лионель, спрыгивая с коня и подхватывая Урсулу за талию, чтобы спустить на землю. Он держал её слишком крепко, демонстрируя всем свою добычу. — У неё кожа из снега, а сердце из бронзы. Налейте ей вина, да покрепче, прежде чем она решит, что мы тут все — морские черти!
Вечер в великом чертоге был шумным и пьяным. Урсула сидела по правую руку от мужа, стараясь не морщиться от грохота щитов и диких песен. Лионель пил кубок за кубком, принимая поздравления и сальные шутки своих рыцарей.
— Ты не ешь, — заметил он, толкая её локтем. Перед ней лежал огромный кусок палтуса, утопающий в масле. — Думаешь, я тебя отравлю? Это не в моих правилах. Слишком долго ждать.
— Я привыкаю к шуму, милорд, — ответила она, глядя, как каминное пламя отражается в его глазах. — В Долине птицы поют тише, чем ваши люди едят.
— Здесь нет птиц, только чайки, — Лионель наклонился к её уху, его борода коснулась её щеки. — И здесь нет места для тихих обид. Мои люди должны видеть, что их лорд взял женщину, которая не боится ветра.
Он накрыл её руку своей — огромной, мозолистой ладонью.
— Завтра я уезжаю на охоту в Королевский лес. Тебе придется остаться здесь одной. Мейстер покажет тебе ключи, кастелян — счета. Если кто-то из слуг посмотрит на тебя косо — скажи мне. Я вырву им языки. Но если ты сама решишь сбежать...
Он сжал её пальцы так, что кости хрустнули.
— Помни, Урсула. Море вокруг замка холодное. Оно не прощает ошибок так же, как и я.
Урсула выдержала его взгляд. В её голове уже созревал план. Она знала, что замок стоит на магическом фундаменте. Она знала, что мейстеры Штормового Предела хранят древние свитки. Если она не может убить его мечом, она найдет способ сделать его жизнь в этих стенах невыносимой.
— Я никуда не бегу, Лионель, — тихо произнесла она. — Охотьтесь спокойно. Я найду, чем занять себя в ваших стенах.
Лионель уехал на рассвете. Гул рогов и лай гончих еще долго вибрировали в сыром воздухе, прежде чем окончательно утонуть в шуме прибоя. Урсула стояла на стене, кутаясь в тяжелый плащ, подбитый мехом горностая. Она смотрела вслед кавалькаде, пока желтый подбой плаща ее мужа не скрылся за вековыми дубами Дождливого леса.
— Наконец-то, — выдохнула она. Воздух здесь был пропитан солью, от которой губы становились горькими.
Штормовой Предел без своего лорда казался еще более зловещим. Огромный пустой барабан башни гудел от сквозняков. Мейстер Калеб, старик с трясущимися руками и цепью, в которой звенья из железа преобладали над золотом, семенил за ней по бесконечным галереям.
— Миледи, запасы зерна в подвалах… счета от вольных городов за вино… — бормотал он, протягивая ей свитки, пахнущие плесенью.
— Оставь зерно крысам, мейстер, — отрезала Урсула. — Покажите мне то, что скрыто глубже. Библиотеку. Записи о Дуррандоне. И о тех, кто строил эти стены.
Она знала: Ройсы ведут свой род от Первых Людей, как и строители этого замка. В ее жилах текла та же древняя кровь, что заставляла камни подчиняться. Лионель думал, что взял в жены сломленную девицу, чья единственная сила — в колких словах. Он ошибался.
В подземельях, куда не проникал свет факелов, стены были теплыми на ощупь. Урсула проводила пальцами по кладке, и ей казалось, что она слышит шепот. Руны на ее броши, те самые, над которыми смеялся Лионель, начали едва заметно вибрировать.
— Здесь нет рун, миледи, — проскрипел мейстер, поднимая масляную лампу. — Строители использовали иную магию. Говорят, боги шторма и моря проклинали каждый камень, положенный здесь.
— Боги проклинают только тех, кто их боится, — ответила она.
Вечером того же дня в солярии ее ждал кастелян, сир Роннет, человек с лицом, высеченным из утеса. Он положил перед ней тяжелую связку ключей.
— Лорд Лионель приказал подчиняться вам, леди Баратеон. Но знайте: Штормовые лорды не любят, когда женщина сует нос в дела гарнизона.
— Штормовые лорды могут любить своих коней и своих девок, сир Роннет, — Урсула медленно взяла ключи. Холодный металл обжег ладонь. — Но пока ваш лорд в лесу, я — голос этого замка. Пришлите ко мне кузнеца. Мне нужно перековать замки в моих покоях.
— Замки? — нахмурился рыцарь. — От кого вы хотите запереться?
— От призраков, — улыбнулась она, и в этой улыбке было столько льда, что Роннет невольно отступил.
Ночью ей снились братья. Сивард стоял в пламени, его доспехи плавились, стекая бронзовыми слезами. Он тянул к ней руки, но вместо слов из его рта вырывался рев оленя. Урсула проснулась в холодном поту. Постель была огромной и пустой, но запах Лионеля — тяжелый, животный — все еще преследовал ее.
Она встала, подошла к окну и посмотрела на бушующее море под утесом. Волны разбивались о скалы с такой силой, что замок содрогался.
«Ты хочешь сломать меня, Лионель? — думала она. — Ты думаешь, что взяв мое тело, ты подчинил мою волю? Ты привел в свой дом ту, чьи предки шептались с камнями, когда твои еще пасли овец в грязи».
Она взяла кинжал со стола — тонкое лезвие из валирийской стали, подарок отца на именины — и сделала неглубокий надрез на ладони. Капля крови упала на холодный камень подоконника.
— Пей, — прошептала она замку. — Пей мою ненависть. Сделай этот дом моей крепостью, а не его тюрьмой.
В ту ночь шторм, пришедший с моря, был такой силы, что с корнем вырвал три старых дуба в богороще. А когда Лионель вернулся через три дня, покрытый грязью и кровью убитого вепря, он нашел Урсулу в главном зале. Она сидела на его месте, в кресле из черного камня, и читала старую книгу, обернутую в человеческую кожу.
— Охота была удачной? — спросила она, даже не подняв глаз.
Лионель остановился посреди зала. Его люди замерли позади. Он почувствовал, как что-то изменилось. Воздух в замке стал гуще, а тени в углах — длиннее. Он посмотрел на свою жену и вместо испуганной птицы увидел паука, который начал плести свою паутину прямо у него под носом.
— Ты сменила платье, — буркнул он, сбрасывая на пол окровавленную тушу кабана. — Черное тебе не идет. Ты в нем похожа на вдову.
— Я привыкаю к трауру, милорд, — Урсула наконец посмотрела на него. В ее глазах не было страха. Только холодное, расчетливое любопытство. — И к тишине. Расскажите, вы убили зверя быстро? Или он долго мучился, прежде чем вы раздробили ему хребет?
Лионель сузил глаза и шагнул к ней, его сапоги чавкали в крови кабана.
— Ты начинаешь забываться, женщина.
— Напротив, — она медленно поднялась, и шорох ее платья прозвучал как шипение змеи. — Я только начала вспоминать.
Лионель не ответил. Он смотрел на неё, тяжело дыша, и в его взгляде смешивались похоть, ярость и смутное беспокойство, которое он сам не мог осознать. Он привык к врагам, которых можно разрубить мечом, к стенам, которые можно разбить тараном. Но лед в глазах Урсулы не поддавался его грубой силе.
— Уберите это мясо, — бросил он слугам, не сводя глаз с жены. — И вина. Живо!
Когда зал опустел, и лишь факелы продолжали трещать в бронзовых кольцах, Лионель подошел к помосту. Он схватил Урсулу за руку, но на этот раз не для того, чтобы причинить боль, а чтобы притянуть к себе, заставляя почувствовать запах леса и смерти, исходящий от его одежды.
— Ты думаешь, что если вычитала пару сказок в подземелье, то стала хозяйкой этого замка? — прохрипел он. — Штормовой Предел принадлежит Баратеонам. Мой предок Орис взял его, убив последнего короля Дуррандона и забрав его дочь. Она тоже плевалась ядом, пока я не научил её петь другие песни.
— Орис взял замок мечом, но замок позволил ему остаться, — парировала Урсула. Её ладонь, та самая, что она надрезала ночью, коснулась его небритой щеки. — Вы, Баратеоны, любите говорить, что вы — шторм. Но шторм лишь сотрясает воздух. Камень же остается на месте.
Лионель грубо перехватил её кисть, заметив свежий шрам на ладони. Его брови сошлись у переносицы.
— Что это?
— Плата за гостеприимство, милорд.
Он отбросил её руку и резко развернулся.
— Завтра мы уезжаем в Королевскую Гавань. Собирай свои тряпки. Король Эйегон устраивает турнир в честь именин принца. Десница хочет видеть нас при дворе. Говорят, Долина всё еще ропщет, и присутствие леди Ройс под боком у Железного Трона успокоит горячие головы.
— Вы хотите выставить меня как трофей? — её голос дрогнул, обнажив скрытую ярость.
— Я хочу, чтобы ты увидела, что мир больше, чем эта башня, — Лионель снова обернулся, и на его губах заиграла жестокая усмешка. — Там, в столице, ты увидишь Рейгара Таргариена. Того самого, кто сжег твоих братьев. Посмотрим, хватит ли у тебя смелости смотреть ему в глаза так же, как ты смотришь мне.
Урсула почувствовала, как в груди закипает черное пламя. Встреча с убийцей в короне была тем, о чем она не смела мечтать. Если Лионель хотел использовать её как щит, она использует этот шанс как кинжал.
Королевская Гавань
Столица встретила их зловонием, жарой и звоном молотов. Красный Замок возвышался над городом, словно запекшаяся рана на теле земли. Когда они въезжали в ворота, Урсула сидела в седле прямой и неподвижной. На ней было платье цвета старой бронзы, а на груди сияла всё та же брошь.
На пиру в честь открытия турнира Лионель сидел среди лордов, смеясь громче всех и хлопая по плечам своих недавних врагов. Но Урсула не видела его. Её взгляд был прикован к высокому столу.
Рейгар Таргариен, Кронпринц, сидел в черном дублете, расшитом красными драконами. Он был прекрасен той холодной, неземной красотой, которая пугала. Когда их взгляды встретились, Урсула не отвела глаз. В её сознании вспыхнул запах жженого мяса — тот самый, из солярия Рунного Камня.
— Леди Урсула, — раздался тихий голос рядом.
Она вздрогнула. Рядом с ней стоял сир Родрик Аррен, дальний родственник, чей дом тоже пострадал в войне. Он склонился, будто поправляя упавший прибор.
— В городе много недовольных, — прошептал он так, чтобы слышала только она. — Те, кто помнят Чёрного Дракона. Те, кто не забыли своих братьев.
— И что мне с того, сир Родрик? — холодно спросила она.
— Лорд Баратеон спит крепко, когда выпьет лишнего. А ключи от его покоев теперь у вас. В эту ночь многие двери в Красном Замке будут открыты.
Урсула взглянула на Лионеля. Он как раз осушал огромный кубок вина, обнимая за плечи какого-то рыцаря. Он выглядел непобедимым, огромным и вечным. Но она знала цену его силы. Она знала, где заканчивается броня и начинается плоть.
— Мой муж не любит запертых дверей, сир, — ответила она, и её пальцы непроизвольно коснулись броши. — Но он очень не любит тех, кто входит в них без спроса.
Вечером того же дня, когда Лионель, изрядно захмелевший, ввалился в их покои в Десницевой башне, он застал Урсулу у окна. Она не спала.
— Опять караулишь призраков? — буркнул он, сбрасывая плащ. — Иди сюда. В этом проклятом городе слишком жарко, мне нужно охладиться.
— Принц Рейгар прислал мне подарок, — тихо сказала она. — Флакон благовоний из Эссоса. Сказал, что это аромат мира.
Лионель замер, его лицо побагровело.
— Подарок? От него? — он подошел к столу, где стоял изящный стеклянный флакон. — Этот выродок сжег твою семью, а теперь шлет тебе духи?
Он схватил флакон и швырнул его в стену. Стекло разбилось, и комнату наполнил густой, приторный аромат лилий и смерти.
— Ты моя жена! — взревел он, хватая её за плечи и встряхивая. — Запомни это! Никакой дракон не посмеет трогать то, что принадлежит оленю!
— Я помню, Лионель, — прошептала она, глядя, как он, ослепленный яростью, начинает срывать с неё одежду. — Я помню всё. И его огонь, и твой молот.
Этой ночью Лионель был особенно неистов, словно пытаясь вытравить из неё саму память о Таргариенах своим телом. Он не заметил, что Урсула не сопротивлялась. Она принимала его, как земля принимает плуг, но её мысли были далеко. Там, где в темноте Красного Замка шептались тени, готовые к удару.
Турнир в честь именин принца начался под палящим солнцем, от которого сталь доспехов становилась пыткой. Урсула сидела в ложе леди, чувствуя, как пот тонкой струйкой стекает между лопаток. Рядом с ней лорды и дамы смеялись, делали ставки и махали платками, но для неё всё это было лишь прелюдией к бойне.
Лионель Баратеон в тот день превзошел сам себя. Он был подобен стихии. Его черный конь рыл копытами землю, а сам Смеющийся Вихрь хохотал после каждого столкновения, даже когда щепки от копий вонзались ему в забрало. Он выбил из седел троих рыцарей Долины и лорда-знаменосца Хайтауэров, прежде чем герольд протрубил о выходе Кронпринца.
Рейгар Таргариен выехал на поле медленно. Его доспехи из черного чеканного железа с рубиновыми драконами на груди сияли на солнце, как запекшаяся кровь.
— Гляди, жена! — проревел Лионель, проезжая мимо ложи Урсулы перед началом схватки. Он поднял забрало, его лицо было красным от жара и возбуждения. — Сейчас я покажу твоему «дарителю духов», как ломаются драконьи крылья!
Урсула лишь склонила голову. Её пальцы сжимали шелковый платок, в который она заранее зашила крошечный комочек соли и высушенных трав, взятых из подземелий Штормового Предела. Древнее суеверие Первых Людей: соль — для слез, травы — для забвения.
Первый съезд был подобен удару грома. Копья разлетелись в щепки, и оба всадника удержались в седлах. Лионель качнулся, но усидел, издав яростный крик. Рейгар же остался неподвижен, словно статуя из обсидиана.
На втором съезде Урсула увидела то, что другие пропустили. Лионель, ослепленный яростью и желанием доказать своё право на неё, допустил ошибку. Он слишком сильно занес копье вправо, открывая бок. Рейгар, точный и холодный, как лезвие бритвы, направил свое острие в стык доспеха под мышкой Баратеона.
Грохот падения Лионеля заставил трибуны ахнуть. Олень рухнул в пыль, и тяжесть его собственного тела в латах сыграла с ним злую шутку.
Урсула поднялась со своего места. Сердце колотилось в горле. Она видела, как Лионель пытается встать, как он хрипит, захлебываясь гневом и пылью. Рейгар не стал спешиваться. Он лишь осадил коня и посмотрел в сторону ложи леди Ройс. На мгновение ей показалось, что в его глазах, печальных и глубоких, она видит отражение своего собственного горя.
Вечером в шатре Лионеля пахло кровью и кислым вином. Мейстер возился с его плечом — рука была вывихнута, а ребра помяты.
— Убирайся! — взревел Лионель, завидев Урсулу. Он оттолкнул мейстера и попытался сесть, шипя от боли. — Пришла посмеяться? Увидела, как твой принц уложил меня в грязь?
— Я пришла обработать ваши раны, милорд, — тихо сказала она, подходя к нему с чашей воды.
— Мне не нужна твоя жалость! — он схватил её за запястье, и его пальцы, даже ослабленные, были как железные тиски. — Ты смотрела на него. Я видел. Ты ждала, что он убьет меня, верно? Думала, что вернешься в свой холодный замок свободной?
Урсула присела на край походной кровати. Она не отстранилась. Напротив, она прильнула к нему, касаясь губами его разгоряченного лба.
— Свобода — это призрак, Лионель. Мы оба это знаем. Рейгар не убил вас сегодня. Но он сделал нечто худшее — он заставил вас сомневаться в своей силе. А лорд, который сомневается, долго не живет.
Она начала омывать его плечо холодной водой, в которую незаметно подмешала сок макового цвета из флакона, спрятанного в рукаве.
— Слушайте меня, — шептала она ему на ухо, пока его веки начали тяжелеть. — Аррены и Графтоны недовольны. Король Эйегон видит тени там, где их нет, а Рейгар плетет заговор против отца. Если вы хотите остаться лордом Штормового Предела, а не просто цепным псом короны, вам нужны союзники в Долине. Мои союзники.
Лионель попытался что-то возразить, но мак уже начал действовать. Его голова опустилась на её плечо.
— Чего ты хочешь, Урсула? — пробормотал он, засыпая.
— Я хочу того же, чего и вы, — соврала она, перебирая его жесткие волосы. — Чтобы наш дом стоял крепко. Но для этого вы должны перестать сражаться как зверь и начать думать как лорд. Иначе в следующий раз копье Рейгара найдет ваше сердце, а не плечо.
Она сидела с ним долго после того, как он уснул. В темноте шатра её лицо казалось высеченным из камня. План был прост и опасен: она сделает Лионеля своим инструментом. Она разожжет его ненависть к Таргариенам до такой степени, что он сам станет тем молотом, который разобьет корону драконов. А когда всё закончится... когда кровь Таргариенов зальет землю, она найдет способ рассчитаться и с оленем.
Сон Лионеля был тяжелым и шумным, он спал, разметавшись на походной кровати, словно поверженный зверь. Урсула же оставалась неподвижной, боясь шевельнуться, хотя тело её молило о покое.
Она чувствовала себя так, будто её внутренности превратились в битое стекло. Каждое движение отзывалось тупой, тянущей болью внизу живота — последствие не только его неистовости после поражения на турнире, но и тех недель, что она провела в седле и в его постели. Это была не та острая боль, от которой кричат, а изматывающая, пульсирующая тяжесть, напоминающая о том, что её тело больше не принадлежит ей. Оно стало полем битвы, где Лионель раз за разом заявлял свои права, не заботясь о том, насколько хрупка «каменная дева» на самом деле.
Урсула осторожно опустила руку на живот, пытаясь унять эту резь. Под пальцами она чувствовала липкость пота и холод шелка, но внутри всё горело. Ей казалось, что там, во тьме её чрева, копошится сам шторм, свитый из его семени и её ненависти.
«Нам нужны крепкие сыновья», — его слова эхом отдавались в голове, заставляя её зубы сцепиться до скрипа. Мысль о том, что эта боль может быть началом новой жизни — маленького оленя, который будет расти внутри неё, выпивая её силы, — вызывала тошноту сильнее, чем качка на море.
Она медленно поднялась, стараясь не потревожить спящего мужа. Шаг, другой... Ноги слушались плохо, бедра ныли, а между ними всё еще ощущалось жжение — след его последнего, яростного обладания. Лионель не знал нежности; для него соитие было продолжением войны, актом капитуляции, который он подписывал на её коже.
Подойдя к лохани с водой, Урсула смочила кусок льняной ткани. Вода была ледяной, и когда она коснулась израненной плоти, девушка прерывисто вздохнула, впившись пальцами в край стола. Боль на мгновение стала острее, пронзив поясницу, а затем сменилась благодатным онемением.
Она посмотрела на себя в маленькое зеркало из полированной бронзы. Бледная, с темными тенями под глазами, она выглядела как призрак, застрявший в мире живых. Но боль внизу живота была реальностью. Она была её связью с землей, её напоминанием о том, что она всё еще чувствует.
— Ты заплатишь за это, Лионель, — прошептала она в пустоту шатра. — Каждой каплей моей крови, каждым часом этой боли.
Она вернулась к кровати, но не легла рядом. Урсула опустилась на жесткий стул в углу, обхватив себя руками и прижав колени к груди. В этой позе тянущая боль немного отступала, оставляя лишь глухое эхо. Впереди был пир в честь закрытия турнира. Ей нужно было найти силы, чтобы снова надеть бронзовую брошь, затянуть корсет до хруста ребер и улыбаться королю-безумцу, пока внутри неё умирала последняя капля девичьей чистоты, сгорая в огне принуждения.