4

Штормовой Предел пах кониной, застарелым потом и мокрой известью. Осада была снята, но замок всё еще выглядел как смертельно раненый зверь. В коридорах гулял ветер, колыхая обрывки гобеленов, которые солдаты Мейса Тирелла не успели сжечь, а осажденные — съесть. Стены в чертоге покрылись плесенью от сырости, и слуги, такие же тощие и бледные, как их госпожа, скребли камни до крови на пальцах, пытаясь вернуть былое величие дому Баратеонов.
Урсула сидела у камина, в котором едва теплились дрова. Её платье висело на ней, как на скелете. Она смотрела, как по стенам ползают тени, и думала о том, что замок внутри стал таким же пустым, как и её чрево. Выбитые окна, разграбленные кладовые, вымершие псарни — всё это было понятным и осязаемым. В этом не было магии, только голые факты войны.
Грохот тяжелых сапог возвестил о приходе мужа. Лионель ворвался в солярий, сверкая глазами. На нем был чистый дублет, но от него всё еще несло походным костром и дорожной пылью.
— Завтра будет большой пир, — объявил он, тяжело опускаясь в кресло напротив. Дерево жалобно скрипнуло. — Я приказал забить последних коров, что пригнали из Простора. Нужно накормить людей, Урсула. Они должны видеть, что олень снова в силе.
— Людям нужно зерно и покой, а не твоя жареная говядина, — ответила она, не поворачивая головы. — Половина твоих латников не сможет переварить жирное мясо после месяцев на крысиных хвостах. Они просто передохнут к утру в собственных нечистотах.
Лионель поморщился, как от зубной боли.
— Всегда ты со своими советами. Я победил, понимаешь? Мы победили. Рейгар в могиле, Эйегон мертв. Весь Вестерос кланяется нам, а ты сидишь здесь и считаешь зерна в мешках.
— Я считала их все эти месяцы, пока ты махал молотом на Трезубце, — Урсула наконец посмотрела на него. — Пока ты упивался славой, я решала, кому из слуг жить, а кому умирать с голоду. Я видела, как сир Бенедикт жевал свои кожаные сапоги, чтобы не сойти с ума. Так что не рассказывай мне о победе, Лионель. Твоя победа стоит на костях моих людей и на моей выжженной утробе.
Баратеон ударил кулаком по подлокотнику.
— Перестань. Сколько можно об этом поминать? Я привез тебе шелка, привез золото. Я привез мейстера из самой Цитадели, он говорит, есть еще надежда, есть травы...
— Нет надежды. Мейстер лжет, потому что боится, что ты свернешь ему шею, если он скажет правду.
Лионель встал и подошел к ней, пытаясь положить руку ей на плечо, но она едва заметно отодвинулась. Его пальцы замерли в воздухе.
— Я хочу, чтобы ты была на пиру. В своем лучшем наряде. Улыбайся моим лордам. Смейся над моими шутками. Пусть они увидят, что леди Баратеон жива.
— Я буду там, — сказала она холодным, ровным голосом. — Я сяду рядом с тобой. Я буду смотреть, как ты ешь. Я буду смотреть, как ты пьешь за свое величие. Но не проси меня смеяться. У меня не осталось на это сил.
На следующий вечер чертог наполнился шумом. Лионель сидел во главе стола, перед ним дымилось огромное блюдо с кабаньей головой. Он громко разговаривал с Каронами и Морригенами, разливал вино и требовал музыки. Но всякий раз, когда его взгляд падал на Урсулу, которая сидела неподвижно, как изваяние, его голос становился тише.
Она не ела. Перед ней стоял пустой кубок и чистая тарелка. Её присутствие было как сквозняк, пробирающий до костей. Лионель поднес кусок мяса к ко рту, но увидел её глаза — сухие, безжизненные, полные того самого знания, которое он так хотел забыть. Он почувствовал, как мясо встает поперек горла.
— Почему ты не ешь? — прошипел он ей на ухо, пока лорды отвлеклись на очередную песню лютниста. — Ты позоришь меня перед вассалами.
— Мне не лезет кусок в горло, когда я помню вкус вареной кожи, Лионель. Ешь за двоих. За себя и за того ребенка, которого ты у меня забрал.
Баратеон с грохотом бросил нож на стол. Жир брызнул на его золотую цепь. Он посмотрел на своих смеющихся рыцарей, на горы еды, на яркие факелы, но больше не чувствовал вкуса победы. Пир продолжался, но для лорда Штормового Предела еда стала прахом. Он встал, не дождавшись окончания смены блюд.
— Мне нужно на стены, — бросил он кастеляну, не глядя на жену. — Проверю караулы.
Урсула осталась сидеть в пустом зале, когда музыка смолкла и свечи начали оплывать. Она слышала, как за окном разбиваются о скалы волны. Замок был восстановлен, но он был мертв. И они оба знали это лучше любого мейстера.

Септон Юстас прибыл из Королевской Гавани на исходе луны, когда над Штормовым Пределом висел густой, как кисель, туман. От него пахло старым ладаном и дорожной пылью. Лионель принял его в малом зале, где на стенах еще виднелись подтеки от недавних дождей. Урсула сидела по правую руку от мужа, сложив тонкие пальцы на коленях.
— Милорд, миледи, — септон склонил лысую голову, и семь кристаллов на его груди тускло звякнули. — Благословенная Матерь милостива. Я привез святые масла из самой Великой септы. Мы вознесем молитвы, мы окропим ваше ложе, и Семеры пришлют вам сыновей, чьи имена прогремят...
— Замолчи, — голос Урсулы разрезал воздух, как зазубренный кинжал.
Септон осекся, раскрыв рот. Лионель дернул щекой, потянувшись к кубку с элем.
— Миледи, молитва имеет силу... — начал было Юстас.
— У меня внутри холодный камень, септон. Ты привез масла, чтобы поливать скалу? — Она медленно поднялась, и шорох её платья прозвучал в тишине зала слишком громко. — Мои сыновья вышли из меня кровью на грязный пол в Красном Замке, пока ваш король пускал слюни над жареным лебедем. Если твоя Матерь так милостива, пусть вернет мне то, что раздробил мой муж.
Лионель с грохотом поставил кубок.
— Урсула, довольно. Септон желает нам добра.
— Он желает золота и теплой постели, Лионель. Выставь его вон, пока я не приказала псарям спустить собак на его святые обноски.
Когда за септоном закрылась тяжелая дубовая дверь, Лионель долго молчал, глядя на огонь в очаге. Поленья шипели, выпуская струйки горького дыма.
— Нам нужен наследник, — глухо произнес он, не глядя на жену. — Замок пуст. В коридорах эхо такое, что зубы сводит. Вассалы шепчутся. Кароны и Эстермонты уже присматриваются к моим землям, как стервятники к падали.
— Пусть смотрят.
— Нет, не пусть. — Лионель повернулся к ней. Его лицо осунулось, под глазами залегли темные тени. — У меня есть малый в Каменной Септе. Сын мельничихи. У него мои волосы и мои плечи. Ему пять лет. Я могу признать его. Или взять воспитанника из Долины, твоего племянника, если хочешь. Чтобы в этих стенах хоть кто-то топал сапогами, кроме твоих молчаливых слуг.
Урсула почувствовала, как внутри всё сжалось — не от боли, а от жгучей, сухой ярости. Там, где когда-то пульсировала надежда, теперь была лишь пустота, твердая и холодная, как обточенная морем галька.
— Ты приведешь сюда бастарда? — спросила она. Голос её был обманчиво тихим. — Посадишь за мой стол щенка, которого ты сделал в канаве, пока я ждала тебя в Рунном Камне?
— Это выход, Урсула. Замок не должен умереть вместе с нами.
— Ты притащишь в мой дом свое живое напоминание о том, что я — пустоцвет? Очередное предательство, Лионель? Сначала ты убил моих братьев, потом раздавил моего ребенка, а теперь хочешь, чтобы я ласкала по голове выродка мельничихи?
— Я хочу, чтобы у нас было будущее! — взревел Лионель, вскакивая.
— У нас нет будущего. У нас есть только этот замок и наша ненависть. Если этот мальчишка переступит порог Штормового Предела, я найду способ сделать его жизнь короче, чем была жизнь его матери. — Она сделала шаг к нему, глядя прямо в его налитые кровью глаза. — Не смей приносить сюда плоды своей похоти, когда мои плоды гниют в земле. Ты выбрал меня, Лионель. Ты взял меня силой. Теперь живи с тем, что ты взял. С пустой кроватью и тишиной.
Лионель замахнулся, его огромный кулак замер в дюйме от её лица. Урсула даже не моргнула. Она видела, как в его глазах ярость сменяется бессилием. Он опустил руку и тяжело выдохнул, пахнув перегаром.
— Ты стала хуже любого шторма, — пробормотал он.
— Я стала тем, что ты из меня сделал. Ешь свой ужин один, милорд. В этом замке и так слишком много призраков, чтобы добавлять к ним еще и живых.
Она развернулась и вышла, чувствуя спиной его тяжелый, ненавидящий взгляд. Внизу живота снова потянуло — привычное, мертвое ощущение, к которому она уже давно привыкла. В коридорах замка действительно было слишком тихо, но для Урсулы эта тишина была единственной честной вещью, оставшейся в её жизни.

Лионель вошел в опочивальню поздно, когда свечи уже оплыли, заливая бронзовые подсвечники воском. От него пахло выдержанным арбором и холодным дождем. Урсула сидела на краю постели в одной сорочке, расчесывая волосы. Зубья гребня мерно царапали кожу головы, но она почти не чувствовала этого.
Он остановился у изножья, глядя на её бледную спину. Лионель сбросил тяжелый пояс с мечом, и тот с глухим стуком упал на ковер. Баратеон двигался непривычно медленно, без своего обычного рыка и шума. Когда он сел рядом, матрас просел под его весом, качнув Урсулу в его сторону. Она не шелохнулась и не обернулась.
— Мейстер сказал, ты уже окрепла, — пробасил он. Его голос в тишине комнаты звучал слишком низко. — Почти луна прошла с твоего возвращения.
Урсула отложила гребень. Она чувствовала жар, исходящий от его тела, но внутри неё по-прежнему царил холод погреба.
— Окрепнуть — не значит забыть, Лионель. Но если тебе нужно твое право, бери его. Я не стану запирать дверь.
Он протянул руку и коснулся её плеча. Его ладонь была огромной, мозолистой и горячей. Раньше это прикосновение вызывало у неё дрожь или судорожное сжатие мышц внизу живота, острую боль, от которой хотелось кричать. Теперь же она ощущала это так, будто он трогал чужую вещь — старый плащ или кусок пергамента. Это была мертвая чувствительность. Она знала, что он здесь, чувствовала давление его пальцев, но это не задевало ничего внутри.
Лионель притянул её к себе, разворачивая. Его губы, пахнущие вином, прижались к её шее. Он дышал тяжело, как зверь после долгой погони. Его руки начали распутывать завязки сорочки, оголяя её грудь. Урсула смотрела прямо перед собой, на стену, где плясали тени от догорающего очага.
Когда он повалил её на меховое одеяло и навис сверху, она не закрыла глаза. Лионель вошел в неё грубо, по привычке пытаясь сломить сопротивление, которого не было. Он двигался быстро, его мышцы на перекатывались под кожей, пот капал с его лба ей на лицо. Он ждал стона, ждал, что она вцепится ногтями в его плечи или попытается оттолкнуть его, как раньше.
Но Урсула лежала неподвижно. Её тело принимало его толчки безвольно, как мешок с мукой. Внизу живота не было ни боли, ни пульсации — только глухое ощущение присутствия инородного тела. Она чувствовала, как его кости бьются о её таз, слышала скрип кровати, но её разум был в другом месте. Для неё это было не соитие, а скучная работа служанки, вытряхивающей пыль из ковра.
Лионель внезапно замер. Он приподнялся на руках, глядя ей в лицо. Его дыхание сбилось, а в глазах появилось выражение, которого Урсула никогда раньше не видела у Смеющегося Вихря. Там был страх.
— Почему ты молчишь? — выдохнул он. — Ты даже не смотришь на меня. Тебе больно? Скажи, если больно.
— Мне никак, Лионель, — ответила она ровным, бесцветным голосом. — Ты можешь продолжать, если хочешь. Я не уйду.
Он резко отстранился, будто обжегся об её безразличие. Лионель сел на край кровати, закрыв лицо руками. Его широкая спина, покрытая шрамами от мечей и копий, сейчас казалась беззащитной.
— Ты как покойник, — прохрипел он. — Я трахаю труп. В тебе нет жизни, Урсула. Никакой.
— Ты сам выжег её, — она медленно села, поправляя разорванную сорочку. Её голос не дрогнул. — Ты думал, что твоя сила может подчинить всё. Ты раздавил моих братьев, ты раздавил моего ребенка. Ты думал, что если возьмешь меня снова, я сломаюсь. Но ты не можешь сломать то, что уже мертво.
Лионель обернулся к ней. На его щеке дергалась жилка.
— Я лорд этого замка. Я Баратеон. Я могу приказать тебе...
— Приказать что? Чувствовать? — Урсула усмехнулась, и эта усмешка была холоднее зимнего тумана. — Ты можешь брать моё тело каждую ночь, пока у тебя хватает сил. Можешь рвать на мне одежду. Но ты больше никогда не увидишь в моих глазах страха. А без моего страха ты — просто большой, шумный человек, которому не на ком сорвать свою злость.
Лионель смотрел на неё, и его кулаки сжимались и разжимались. Он мог бы ударить её, мог бы свернуть ей шею одним движением, но он понимал, что это ничего не изменит. Его физическая мощь, его молот, его ярость — всё это было бесполезно против этого ледяного спокойствия. Он впервые почувствовал себя слабым в собственной спальне.
— Уходи к своим шлюхам, Лионель, — тихо добавила она, ложась обратно и отворачиваясь к стене. — Там тебе будет привычнее. Они хотя бы притворяются живыми.
Лионель сидел в темноте еще долго, слушая её ровное, спокойное дыхание. Он так и не прикоснулся к ней больше в ту ночь. Когда он наконец поднялся и вышел, хлопнув дверью, Урсула даже не вздрогнула. Она знала, что теперь власть в этом доме принадлежит ей, и эта власть была построена на обломках того, что он когда-то называл любовью.
Солярий Штормового Предела превратился в место, где решались дела поважнее, чем на пирах Лионеля. Пока лорд Баратеон гонял вепрей в Дождливом лесу или заливал глотку крепким элем с Каронами, Урсула сидела в высоком кресле, обитом выцветшим бархатом. Перед ней по очереди представали лорды-знаменосцы, мейстеры и богатые купцы из Чаячьего города.
В зале пахло воском и старой бумагой. Сир Роннет Коннингтон стоял перед ней, переминаясь с ноги на ногу. Он пришел просить о снижении налога на выпас скота, поскольку война выкосила пастухов и погубила стада.
— Мой муж скажет, что ему нужно золото на содержание гарнизона и новые доспехи, сир Роннет, — произнесла Урсула, вертя в руках тяжелое гусиное перо. — Но я скажу ему, что пустые желудки ваших крестьян — плохая опора для его власти. Мы уменьшим долю Штормового Предела на четверть в этом году.
— Милорд Лионель согласится? — с сомнением спросил рыцарь, бросая взгляд на дверь, за которой раздавался лай гончих.
— Милорд Лионель согласится с тем, что я положу ему на подпись, когда он вернется с охоты усталым и довольным, — Урсула едва заметно улыбнулась. — Идите, сир. И помните, кто именно услышал вашу нужду.
Когда Коннингтон вышел, мейстер Калеб подал ей очередное письмо. Печать на воске была знакомой — сокол и луна Долины. Урсула вскрыла конверт маленьким костяным ножом. Джон Аррен писал сухо и по делу, как и всегда. Он поздравлял её с восстановлением замка, но между строк читалось иное. Ройсы из Рунного Камня больше не считали её потерянной девицей, отданной на растерзание южному лорду. Для них она стала своим человеком в самом сердце Штормовых земель. «Долине нужен надежный союзник на Юге, — писал Джон. — Мы знаем, что лорд Баратеон скор на расправу, но мы также знаем, кто держит поводья в его доме. Держи нас в курсе планов Королевской Гавани».
— Приготовьте ответ, мейстер, — сказала Урсула. — Напишите лорду Аррену, что Штормовой Предел будет смотреть на север прежде, чем оглядываться на Железный Трон.
Вечером Лионель вернулся, волоча за собой тушу жирного оленя. Он был в крови, потный и шумный. Ввалившись в солярий, он бросил на стол связку окровавленных ушей добычи.
— Хороший день, жена! Мои псы загнали его у самого обрыва. Налей мне вина.
Урсула молча подала ему кубок. Лионель выпил его в три глотка, отирая бороду тыльной стороной ладони.
— Тут был Коннингтон, — между делом заметила она, придвигая к нему свитки. — Жаловался на падеж скота. Я пообещала ему послабление по налогам. Подпиши здесь. Это убережет тебя от бунта в Грифоньем Насесте, пока ты занят охотой.
Лионель нахмурился, глядя на пергамент. Буквы для него всегда были сложнее, чем следы зверя на земле.
— Налоги? Нам нужно восстанавливать стены, Урсула.
— Стены не устоят, если за ними будут стоять голодные люди, — ровно ответила она. — И подпиши вот это письмо для Королевской Гавани. Десница просит прислать людей для патрулирования Королевского тракта. Напиши, что твои люди заняты охраной границ от дорнийцев. Нам нечего тратить свои мечи на нужды короля.
Лионель посмотрел на неё, прищурившись.
— Ты хочешь, чтобы я перечил королю?
— Я хочу, чтобы ты был хозяином в своем доме, а не слугой на побегушках у столицы. Разве олень склоняет голову перед кем-то в своем лесу?
Лионель хмыкнул, его самолюбие было задето в нужной точке. Он схватил перо и размашисто поставил свою подпись под обоими документами.
— Верно говоришь. Пусть сами разгребают свое дерьмо в Гавани.
Он снова потянулся к вину, не замечая, как Урсула аккуратно сворачивает письма. Она знала, что с каждой такой подписью Штормовой Предел всё больше отдаляется от трона и всё ближе подходит к союзу, который она плела своими холодными руками. Лионель был яростью, он был силой, которую боялись все лорды от Дорна до Перешейка, но эта ярость теперь текла по руслам, которые прокладывала она.
— Хорошее вино, — буркнул Лионель, садясь в кресло и вытягивая ноги к огню. — Ты молодец, Урсула. Следишь за бумагами, пока я в поле.
— Кто-то же должен следить за тем, чтобы твой дом не развалился, пока ты убиваешь зверей, — ответила она, глядя, как огонь пожирает остатки воска на письме из Долины.
Она была «Теневой Леди», и эта тень становилась всё длиннее, накрывая собой не только замок, но и всю судьбу Баратеонов. Лионель думал, что он победил в войне, но настоящая война только начиналась — здесь, в тишине солярия, где слова значили больше, чем удары боевого молота.
Луна над заливом Разбитых Кораблей была бледной и кривой, как старый шрам. Ветер дул с востока, принося запах соли и гниющей рыбы, который всегда стоял у подножия Штормового Предела. Урсула вышла из боковой калитки, которую стражники открыли перед ней без единого слова. Они уже привыкли к её ночным прогулкам. Бояться леди Баратеон стало в замке делом обыденным, почти таким же естественным, как бояться прилива.
Она шла по узкой тропе, вырубленной в скале. Камни под сапогами были скользкими от брызг, но она не оступилась ни разу. В её руках был небольшой сверток, обернутый в промасленную кожу. Внутри лежала маленькая деревянная лошадка, вырезанная её старшим братом Сивардом за год до того, как его доспехи спеклись с его плотью под пламенем дракона. Она хранила эту игрушку для сына, которого Лионель обещал ей в первую ночь. Для сына, который так и не сделал ни одного вдоха.
Урсула дошла до самого края обрыва, где белая пена облизывала черные валуны далеко внизу. Она развернула кожу. Дерево было потемневшим от времени, одно ухо у лошадки было отломлено. Сивард смеялся, когда отдавал ей это, говоря, что Ройсы должны уметь ездить на всем, что движется.
— Тебе это больше не нужно, — сказала она в пустоту. Голос её утонул в грохоте прибоя.
Она размахнулась и швырнула игрушку в бездну. Маленький кусок дерева кувыркнулся в воздухе и исчез в ревущей темноте. Следом она бросила кожаную обертку. Урсула почувствовала, как внизу живота на мгновение стало совсем пусто, а потом эта пустота заполнилась холодом, твердым и надежным. Последняя нить, связывавшая её с детской в Рунном Камне и с несбывшимися надеждами Штормового Предела, лопнула.
Лионель стоял в тени крепостной стены, на тридцать шагов выше по тропе. Его огромная фигура в плаще из ворсистой шерсти казалась частью самой горы. Он не шевелился, сжимая кулаки так, что кожа на костяшках белела. Он видел, как она что-то бросила в море. Он знал, что это не письмо и не золото. Это было нечто, что он никогда не сможет вернуть ей силой или выкупить на рынках Вольных городов.
Он хотел подойти к ней, схватить за плечи и встряхнуть, заставить её плакать или кричать — делать хоть что-то, что делают живые женщины. Но он остался на месте. Смеющийся Вихрь, человек, который не дрогнул перед клыками вепря и мечами гвардейцев Рейгара, теперь боялся подойти к собственной жене. Он чувствовал, что если он коснется её сейчас, то холод, исходящий от её кожи, заморозит его кровь навсегда.
Урсула медленно повернулась. Она знала, что он там. Его тяжелое дыхание и запах пота были ей знакомы слишком хорошо. Она прошла мимо него, даже не замедлив шага. Край её тяжелого плаща задел его сапог, но она не подняла глаз.
— Пошли в замок, Лионель, — бросила она на ходу. — Здесь сыро, а у тебя завтра совет с лордом Эстермонтом. Ты должен выглядеть трезвым и грозным.
Лионель посмотрел ей в спину. Она шла прямо, её голова была высоко поднята, и в свете луны её волосы казались серебряными. Он понял, что замок, который он так долго считал своим правом по рождению, больше ему не принадлежит. Стены, камни, люди, даже его собственные мысли теперь вращались вокруг этой женщины, которая не оставила в себе места для тепла. Он был лишь стражем у её дверей, цепным псом, которого она подкармливала крохами власти, пока сама плела свою паутину в тишине солярия.
Он побрел за ней, чувствуя себя стариком, хотя война закончилась совсем недавно. Штормовой Предел возвышался над ними, угрюмый и непобедимый, и Лионель Баратеон впервые в жизни ощутил себя в нем чужаком. Замок принадлежал леди Ройс, и море под скалами уже приняло её последнюю жертву.