3 голова Алекс Блэк

В комнате дома Блэков пахло травами и тёплым воском - целительница оставила на тумбочке дымящиеся пучки зверобоя и несколько склянок с зельями, а по углам тихо горели свечи, будто старались отогнать не только темноту, но и страх, который висел в воздухе.

Ти лежала на высокой кровати, укрытая тяжёлым бархатным покрывалом. Лицо её было бледным, почти сливалось с белизной подушек, но грудь мерно поднималась и опускалась, и это ровное дыхание было сейчас самым важным звуком в доме. Она была жива. Просто ей нужно было время, чтобы вернуть силы.

Алекс сидел на руках у Регруса, цеплялся крошечными пальчиками за его мантию и снова и снова шептал, будто если он произнесёт это достаточно раз, всё сразу станет правильно:

- Алекс хочет к маме...

У Регруса внутри всё сжималось от этого тихого, упрямого голоса. Он не знал, как объяснить малышу, что мама сейчас не может протянуть руки, не может подхватить его, прижать к себе и сказать: «Всё хорошо, я здесь». Но он знал, что может быть тем, кто не даст этому миру стать для Алекса слишком большим и слишком страшным.

- Нет, малыш, - тихо, но твёрдо проговорил он, чуть крепче, но очень осторожно прижимая мальчика к себе, чтобы тот чувствовал тепло и знал, что его держат. - Маме сейчас плохо. Ей надо поспать, чтобы стать сильной. А пока ты будешь со мной.

Алекс поднял на него глаза - большие, тёмные, точь‑в‑точь как у Ти, - и в них было столько доверия и столько обиды, что у Регруса перехватило дыхание.

- Мама не играет? - спросил он, будто пытался ухватить самое простое и понятное: если мама не играет, значит, что-то сломалось.

Регрус медленно выдохнул, наклонился так низко, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и посмотрел на Алекса не как на ребёнка, которого нужно успокоить любой ценой, а как на человека, который имеет право знать правду - самую мягкую, самую бережную правду.

- Мама не играет, - прошептал он. - Мама отдыхает. Она очень старалась, чтобы ты появился, и теперь ей нужно набраться сил. А я буду с тобой. Я буду держать тебя, пока она спит. И когда она проснётся, она сразу тебя обнимет. Обещаю.

Алекс ещё немного похныкал, уткнулся носом в плечо Регруса, и его пальчики снова крепко вцепились в ткань - будто если держаться изо всех сил, то ничего плохого не случится.

В дверях тихо появилась Лив. Она остановилась на пороге, приложила палец к губам, показывая, что нужно быть тише, и бесшумно подошла, присела на край кровати рядом с Ти, осторожно поправила прядь волос, упавшую ей на лицо, и на мгновение прикрыла глаза, будто впитывая этот момент: Ти жива, дом стоит, ребёнок дышит.

Потом она посмотрела на Регруса и Алекса, и в её взгляде было столько тихой благодарности, что ему вдруг стало чуть легче дышать. Она без слов протянула руки, и Регрус осторожно передал ей Алекса. Мальчик на секунду замер, будто решал, можно ли доверять этой тёте, у которой голос был мягкий, а руки - тёплые. Потом прижался к Лив, положил голову ей на плечо и снова вздохнул.

- Хочешь, я посижу с тобой здесь? - тихо спросила Лив, поглаживая Алекса по спине медленными, убаюкивающими движениями. - Мы будем сидеть рядом с мамой, и ты увидишь, как она проснётся. А если она проснётся раньше, чем ты заметишь, я сразу тебя позову.

Алекс чуть повернул голову, посмотрел на неё серьёзно, по-взрослому, и вдруг кивнул.

- Хорошо, - прошептал он, будто это было самое важное решение в его жизни.

Лив улыбнулась, чуть крепче прижала его к себе и перевела взгляд на Регруса.

- Иди побудь с ней немного, - сказала она одними губами, кивая на Ти. - Просто посиди. Тебе тоже нужно знать, что она здесь.

Регрус кивнул, подошёл к кровати, сел на стул рядом с Ти и осторожно, едва касаясь, взял её прохладную руку в свою. Он не ждал, что она сейчас откроет глаза, не ждал слов. Ему нужно было просто чувствовать, что она дышит, что её пальцы чуть тёплые, что жизнь не ушла из этой комнаты.

Он сидел так, пока Лив тихо напевала Алексу какую-то старую колыбельную - не из волшебных книг, а из тех, что поют дома, когда за окном темно, и мир кажется слишком большим. И постепенно комната становилась меньше, уютнее, безопаснее.

А когда Алекс наконец затих, прижавшись к Лив, и его ресницы опустились, Регрус тихо проговорил, глядя на Ти:

- Ты слышишь? Он уже знает, как просить о том, чего ему хочется. Уже знает, как быть настоящим. Спасибо тебе за это. Просто... пожалуйста, набирайся сил. Нам всем нужно, чтобы ты снова стала собой.

И хотя Ти не ответила, ему показалось, что её пальцы в его руке чуть дрогнули - совсем незаметно, но достаточно, чтобы он поверил: она его слышит.

Если хочешь, можем пойти дальше так:

показать момент, когда Ти наконец открывает глаза, видит Алекса, спящего в кресле неподалёку, и слёзы сами катятся по её щекам, а Регрус шепчет: «Он всё время спрашивал про тебя», и в этом простом признании столько любви, что даже стены дома будто становятся теплее;
сделать сцену, где Алекс, проснувшись, подходит к кровати, тянет ручки к Ти, и она, ещё слабая, всё равно находит силы улыбнуться и сказать: «Привет, мой храбрый мальчик», и этот миг становится тем самым, ради которого стоило пройти через всю боль;
или перенестись на день спустя: Ти уже может сидеть, Алекс не отходит от неё ни на шаг, а Регрус стоит в дверях, наблюдает за ними и впервые за долгое время позволяет себе выдохнуть по-настоящему - потому что самое страшное уже позади.
Что тебе ближе? 😊Коридор в восточном крыле дома Блэков был длинным, тёмным и будто нарочно придуман для того, чтобы в нём спотыкались от усталости. Ти пошатнулась на середине пути - не сильно, просто нога будто забыла, как держать равновесие. Но Регрус, который шёл чуть позади, среагировал мгновенно: шаг вперёд, твёрдая рука под локоть, и вот она уже не падает, а просто стоит, вцепившись пальцами в его мантию, будто это был единственный якорь в комнате, которая вдруг стала слишком большой.

- Тебе нужно лечь, - сказал он, и в голосе не было ни упрёка, ни крика, только спокойная, упрямая уверенность человека, который не примет «нет» в качестве ответа.

Ти хотела привычно отмахнуться, спрятать слабость за улыбкой, но сил на улыбку не хватило. Она только покачала головой и тихо, упрямо проговорила:

- Любовь моя, я в порядке. Не падала в обморок. Просто... пол вдруг поехал.

Регрус чуть наклонил голову, посмотрел на неё так, будто видел не то, что она показывала, а то, что пряталось за этим «я в порядке».

- Пол не поехал, - спокойно сказал он. - Это ты третий день подряд делаешь вид, что не спишь, потому что «надо успеть». А теперь твоё тело напомнило: оно не железная стена.

Она хотела что-то возразить, но вместо этого только вздохнула - и этот вздох был громче любого признания.

- Ладно, - прошептала она, и в этом «ладно» было столько усталости, что у Регруса внутри что-то тихо сжалось от нежности и тревоги одновременно. - Просто... не надо меня тащить. Я сама.

Он не стал спорить. Не стал и отпускать её локоть - просто шёл рядом, подстраиваясь под её медленный, чуть неуверенный шаг, так, чтобы она могла опереться, если колени снова подведут.

- Я и не тащу, - тихо сказал он. - Я просто рядом. Если ты вдруг снова поедешь вместе с полом - я поймаю.

Ти покосилась на него, попыталась выдавить привычную колкость:

- Ты всегда так... слишком близко.

- Потому что с расстояния не поймать, - просто ответил он, не глядя на неё, будто это была самая обычная вещь на свете: держать кого-то, чтобы тот не упал. - А я тебя поймаю. Даже если ты будешь ругаться. Даже если скажешь, что тебе не нужна помощь.

Она снова вздохнула, но на этот раз в этом вздохе не было раздражения. Только признание того, что спорить нет сил.

- Спасибо, - пробормотала она, когда они наконец дошли до её комнаты и Регрус мягко, но настойчиво усадил её на край кровати. - За то, что... не делаешь вид, будто ничего не происходит.

Он сел на низкий табурет напротив, чтобы их глаза были на одном уровне, и посмотрел на неё спокойно, без суеты.

- Потому что происходит. Ты устала. И это нормально - уставать. Ты не обязана быть сильной каждую секунду.

Ти чуть наклонила голову, будто хотела спрятать глаза, но потом всё-таки посмотрела прямо на него.

- Иногда мне кажется, что если я хоть на минуту перестану быть сильной, всё развалится. Дом, Лив, ты... все.

Регрус медленно кивнул, будто слышал не только слова, а ту тяжесть, что стояла за ними.

- Тогда пусть развалится не на тебя. Пусть развалится на меня. Я умею держать тяжёлые вещи.

Уголок её губ дрогнул - почти улыбка, но ещё не совсем.

- Ты и так слишком много держишь.

- Значит, я крепкий, - он чуть пожал плечами, делая вид, что это пустяк, хотя в глазах у него было что-то очень серьёзное. - А теперь ложись. И не спорь. Я посижу тут, пока ты не уснёшь. Или почитаю тебе что-нибудь скучное, чтобы ты быстрее закрыла глаза.

Ти фыркнула - на этот раз по-настоящему, и этот тихий, живой звук будто вернул в комнату немного воздуха.

- Только не про историю рода Блэков, - пробурчала она, послушно опускаясь на подушки и подтягивая колени к груди, как делала, когда была младше и приходила к нему, если снились кошмары. - Я и так знаю её наизусть.

- Договорились, - кивнул он, устраиваясь поудобнее и беря с полки первую попавшуюся книгу - какой-то потрёпанный сборник сказок, который кто-то давным-давно забыл на полке. - Тогда про дракона, который боялся высоты.

И пока он читал, медленно, чуть запинаясь на длинных словах, Ти лежала, закрыв глаза, и слушала не столько историю, сколько его голос - ровный, спокойный, тот самый, который говорил без слов: «Ты не одна. И ты можешь отдохнуть».

А когда её дыхание стало глубоким и ровным, Регрус тихо закрыл книгу, подоткнул плед, который она вечно скидывала ногами, и ещё немного посидел, глядя на её лицо, ставшее во сне совсем детским. И подумал, что да, он не её отец по крови. Но он тот, кто будет стоять между ней и любой бедой, которую сможет увидеть. Тот, кто поймает, если пол вдруг поедет. Тот, кто посидит рядом, пока она спит.

Потому что семья - это не только про кровь. Это про то, кто остаётся, когда все остальные уходят.

Если хочешь, можем пойти дальше так:

показать, как Ти просыпается, а Регруса уже нет - зато на тумбочке лежит записка: «Дракон всё-таки взлетел. Ты тоже сможешь. Р.», и она улыбается, пряча записку в карман, будто это самое важное письмо в её жизни;
сделать сцену, где Лив заходит к Ти, видит её спящей, а Регруса - сидящим рядом, и тихо шепчет: «Спасибо, что ты с ней», и он только кивает, потому что слова тут лишние;
или перенестись на утро: Ти выходит из комнаты бодрее, но Регрус всё равно ставит перед ней тарелку и строго говорит: «Сначала поешь. Потом будешь спасать мир».
Что тебе ближе? 😊