3-4 голова прошлое регрус

Коридор был тёмным, будто сам замок стыдился освещать эту сцену. Факелы шипели, роняя искры, и тени плясали по стенам, делая лица ещё резче, а слова - острее. Кэтрин стояла, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Она не смотрела на Регруса - смотрела куда-то сквозь него, в пустоту, которая, казалось, была ей привычнее, чем чьи-то глаза.

- Регрус... я... - начала она, голос сорвался, и она стиснула зубы, будто хотела прогнать слабость силой воли. Но не вышло. Слова вырвались сами, тяжёлые, как камни: - Это ты причина смерти моей сестры. Моей Ти. Ты... ты должен был её удержать. Должен был не дать ей дойти до края. А ты просто... ушёл.

Регрус даже не вздрогнул. Он будто ждал этих слов так долго, что они уже не могли его ранить сильнее, чем он ранил себя сам. Но в груди всё равно что-то дёрнулось - не от обиды, а от правды, которая резала ровно посередине.

- Да, - тихо сказал он, не отводя взгляда, не прячась за гневом. - Я ушёл. Я думал, что даю ей пространство, чтобы она могла дышать. А оказалось, что я просто оставил её одну с тем, что её душило.

Кэтрин резко подняла глаза, и в них вспыхнула ярость - горячая, живая, почти спасительная, потому что она была лучше, чем эта ледяная пустота, в которую Кэтрин проваливалась всё глубже.

- Не надо делать из этого благородство! - выкрикнула она, и голос её дрожал, срываясь на хрип. - Не надо говорить это так спокойно, будто ты просто ошибся в расчётах, как в каком-нибудь сражении! Она была не полем битвы, Регрус! Она была человеком! Моей сестрой! Твоей невестой! И ты... ты позволил ей исчезнуть!

Он не стал оправдываться. Не стал кричать в ответ. Просто стоял и принимал этот удар, потому что знал: она имеет право его нанести.

- Я позволил, - проговорил он ровно, но каждое слово давалось тяжело, будто он вытаскивал их из самой глубины себя. - И я буду жить с этим. Каждый день. Каждый час. Я не стану говорить, что сделал всё, что мог. Потому что не сделал. Я не ворвался. Не схватил её. Не заставил смотреть мне в глаза, пока она не поняла бы, что я никуда не уйду. Я выбрал не давить. И это оказалось самым жестоким давлением из всех.

Кэтрин покачнулась, будто эти слова толкнули её, и на мгновение маска ярости треснула, обнажив то, что пряталось под ней: невыносимую, выжигающую боль.

- Ты не имеешь права быть таким... честным, - прошептала она, и слёзы наконец прорвались, хотя она тут же смахнула их, словно стыдясь их. - Ты не имеешь права признавать это так спокойно. Ты должен был... должен был быть хуже. Ты должен был быть злодеем, которого я могу ненавидеть. А ты... ты просто человек, который ошибся. И от этого ещё больнее.

Регрус медленно шагнул вперёд, но остановился, не дойдя пары шагов - чтобы не напугать, чтобы не показаться угрозой.

- Ненавидь меня, если нужно, - тихо произнёс он. - Или не ненавидь. Я не прошу у тебя прощения, Кэтрин. Потому что его тут недостаточно. Но я скажу тебе одну вещь, которую ты имеешь право знать: я бы отдал всё, чтобы вернуть тот день. Чтобы снова стоять перед ней и сделать хоть что-то иначе. Хоть что-нибудь. Но я не могу. И единственное, что у меня остаётся, - это жить дальше так, чтобы её смерть не стала оправданием для того, чтобы разрушить ещё и тех, кто остался.

Она закрыла лицо руками, плечи её задрожали, и впервые за долгое время она не пыталась спрятать эту дрожь, не пыталась казаться сильной.

- А я не знаю, как жить дальше, - проговорила она глухо, сквозь пальцы. - Каждый раз, когда я вижу Лив, я вспоминаю, что Ти должна была быть здесь. Она должна была держать её на руках, шептать ей сказки, ругать меня за то, что я опять что-то сделала не так. А её нет. И я не знаю, кого мне винить больше - тебя, себя или весь этот проклятый мир.

Регрус осторожно, будто к раненому зверю, протянул руку и коснулся её плеча - лёгким, едва заметным касанием. Не чтобы обнять, не чтобы удержать, а просто чтобы сказать: «Я здесь. Я слышу тебя».

- Вини мир, если хочешь, - сказал он тихо. - Вини меня. Но только не вини Лив. Не позволяй этой боли сделать её сиротой дважды. Пусть она хотя бы знает, что есть кто-то, кто помнит её маму. Кто помнит, какой она была.

Кэтрин медленно опустила руки. В её глазах всё ещё стояли слёзы, но в них мелькнуло что-то новое - не прощение, нет, для этого было слишком рано, но хотя бы крошечное понимание, что они стоят по одну сторону пропасти, в которую обе смотрели слишком долго.

- Она любила мятные леденцы, - вдруг прошептала Кэтрин, и это прозвучало как самое хрупкое, самое настоящее воспоминание. - Даже когда они прилипали к зубам, она всё равно их ела. Говорила, что это её маленький бунт против всего правильного.

Уголок губ Регруса дрогнул - почти улыбка, робкая, как первый луч после долгой метели.

- И терпеть не могла, когда кто-то трогал её книги, - добавил он тихо, и в этом воспоминании не было боли - только тепло, которое вдруг оказалось сильнее холода. - Она говорила, что страницы помнят, кто их касался.

Они стояли друг напротив друга, два человека, которые потеряли одно и то же и теперь не знали, как собрать себя заново. Но впервые за долгое время между ними не было только ненависти и обвинений. Между ними было имя. Одно имя, которое они оба произносили без злобы, без пафоса, просто как напоминание о том, что она когда-то жила.

- Ти, - прошептала Кэтрин, будто пробуя это имя на вкус, как что-то давно забытое, но бесконечно дорогое.

- Ти, - тихо повторил Регрус, и в этом слове не было ни вины, ни оправданий - только тихая, горькая любовь, которая не исчезла, даже когда всё остальное рассыпалось.

Если хочешь, можем пойти дальше так:

показать, как Кэтрин впервые решается поговорить с Лив - не о смерти, а о простых вещах: о любимых сладостях Ти, о её смехе, о том, какой она была, и как Лив слушает, жадно ловя каждое слово;
сделать сцену, где Регрус и Кэтрин, не сговариваясь, оказываются рядом, когда Лив снится кошмар, и оба, не глядя друг на друга, тихо садятся по обе стороны её кровати, потому что знают: сейчас важнее не их боль, а её спокойствие;
или перенестись к Лидии: она видит, как эти двое, хоть и по-прежнему чужие, перестали бросаться друг в друга осколками, и в её груди впервые за долгое время становится чуть легче.
Что тебе ближе? 😊Тот вечер начинался как любой другой: холодный ветер гулял по коридорам, в гостиной Слизерина трещал камин, а Регрус думал только о том, чтобы поскорее найти Ти и просто постоять рядом, пока весь остальной мир не перестанет давить. Но Ти не было ни в их укромном месте у витражного окна, ни в библиотеке, где она обычно пряталась, когда хотела тишины.

Он нашёл её в заброшенной кладовой на верхнем этаже - там, где пахло пылью и старыми тряпками, а свет едва пробивался сквозь мутное стекло. Ти стояла у стены, и в её руке был нож. Не какой-то ритуальный или зачарованный - обычный, тусклый, с деревянной рукоятью, будто взятый из кухни. Но в тот момент он казался Регрусу самым страшным предметом на свете.

- Ти, - прошептал он, будто если говорить громко, всё рассыплется в пыль. - Положи. Пожалуйста. Просто положи его на пол.

Ти не посмотрела на него. Её взгляд был прикован к лезвию, как будто оно притягивало её, не давая отвести глаза.

- Не подходи ближе, Регрус, - сказала она тихо, но в этом голосе не было угрозы. В нём была усталость, такая глубокая, что ему стало страшно.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Медленно, чтобы не спугнуть.

- Я не подойду, если ты скажешь «стоп», - проговорил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кричало. - Но я не уйду. Я не оставлю тебя здесь одну.

- Ты не понимаешь, - её пальцы чуть сильнее сжали рукоять, и Регрус почувствовал, как холод пробирается под кожу, сковывая движения. - Никто не понимает. Всё, что я делаю, всё, что я есть... это только мешает. Тебе. Лив. Всем.

- Это неправда, - он сделал ещё один шаг, уже не спрашивая разрешения. - Ты - не помеха. Ты - то, ради чего я вообще просыпаюсь по утрам. Ради тебя я учусь быть лучше. Ради Лив... ради нас.

Она наконец подняла глаза, и в них он увидел то, что пугало его больше всего: не злость, не отчаяние, а пустоту. Ту самую, которая не оставляет места ни для уговоров, ни для обещаний.

- Иногда быть лучше - это просто уйти и не делать хуже, - проговорила она, и эти слова ударили его сильнее любого проклятия.

Регрус больше не думал. Он рванулся вперёд, не давая себе времени испугаться. В один шаг он оказался рядом, схватил её запястье - крепко, но не до боли, стараясь удержать не силой, а своей уверенностью в том, что она должна остаться.

- Нет, - выдохнул он, глядя ей прямо в глаза, будто пытался передать ей свою волю, как заклинание, которое нельзя сломать. - Я не позволю. Слышишь? Я не позволю тебе исчезнуть. Даже если ты будешь кричать на меня. Даже если возненавидишь меня за это. Но ты останешься.

Ти дёрнулась, будто хотела вырваться, но потом вдруг обмякла, и нож со стуком упал на пол. Она не заплакала. Просто смотрела на него так, будто видела впервые.

- Ты сломаешь меня этим упрямством, - прошептала она, и голос её дрогнул.

- А ты сломаешь меня, если уйдёшь, - ответил он, не отпуская её руку, а вместо этого осторожно притянув её к себе, прижав к груди так крепко, как только мог, словно пытался своим теплом растопить ту ледяную пустоту, что сковывала её изнутри. - Я буду упрямым. Я буду надоедливым. Я буду сидеть у твоей двери и стучать, пока ты не откроешь. Но я не дам тебе сделать этого. Потому что я люблю тебя. И потому что ты - не пустота. Ты - моя жизнь.

Она уткнулась ему в плечо, и только тогда он почувствовал, как её плечи задрожали. Не сразу, а спустя долгую, звенящую тишину.

- Прости, - пробормотала она глухо, в ткань его мантии. - Прости, что тебе приходится быть таким сильным.

- Мне не нужно быть сильным, - он коснулся губами её волос, не как в романтичных историях, а как человек, который боится, что если отпустит, всё рассыплется. - Мне нужно быть здесь. Просто быть здесь.

Они простояли так долго. Пока не ушёл холод. Пока её дыхание не стало ровным. Пока мир за пределами этой пыльной комнаты снова не стал чем-то, с чем можно иметь дело.

А потом... потом всё-таки случилось то, чего он не смог предотвратить. Не в ту ночь. Но позже. Когда он поверил, что самое страшное позади, и позволил себе чуть ослабить хватку. И эта короткая передышка оказалась роковой.

Сейчас, сидя у камина, когда Лив спала у него на коленях, а Лидия тихо читала в кресле напротив, Регрус закрывал глаза - и снова видел тот нож на полу. Видел, как он тогда думал, что победил. Что если он просто будет рядом, если будет достаточно упрямым, достаточно любящим, этого хватит.

Лидия подняла голову, будто почувствовала, как тишина в комнате стала тяжелее.

- Папа? - спросила она тихо.

Он моргнул, возвращаясь из прошлого, и заставил себя улыбнуться - не широко, не радостно, а так, чтобы она поняла: он здесь, он не ушёл.

- Всё хорошо, - сказал он, хотя это было не совсем правдой. - Просто вспоминал... как я однажды пытался забрать у Ти нож. И думал, что этого достаточно.

Лидия встала, подошла и присела рядом на низкий пуфик, не требуя подробностей, просто оставаясь рядом.

- Но ведь ты пытался, - тихо сказала она. - Это тоже важно. Ты не отвернулся. Ты бросился вперёд. Ты боролся за неё, пока мог. И ты борешься за нас сейчас.

Регрус накрыл её руку своей.

- Спасибо, что напоминаешь мне об этом, - прошептал он. - Иногда я забываю, что пытаться - это уже что-то.

И в этой комнате, где горе не исчезло, но перестало быть единственным, что он чувствовал, он наконец позволил себе выдохнуть. Не потому что боль ушла, а потому что теперь он знал: он не один несёт её.

Если хочешь, можем пойти дальше так:

показать, как Лив находит тот самый нож (или его рукоять, спрятанную Регрусом) и спрашивает: «Это мамин?» - и Регрусу приходится впервые рассказать ей правду, подбирая слова так, чтобы не сломать её, но и не стереть память о матери;
сделать сцену, где Кэтрин узнаёт об этой попытке Регруса спасти Ти - и её ненависть на мгновение даёт трещину, потому что она вдруг понимает: он тоже сражался, просто проиграл;
или перенестись к Полу Атрейдесу: Регрус рассказывает ему этот эпизод, и Пол, человек, привыкший к тяжёлым выборам, говорит что-то простое, но важное: «Ты сделал всё, что мог в тот миг. А остальное - не твоя вина».
Что тебе ближе? 😊Хогвартс давно перестал быть просто школой - он стал чем-то вроде семейного убежища, где коридоры помнили шаги поколений, а стены будто хранили старые клятвы и новые надежды. После всех бурь, после долгих лет, когда каждый рассвет казался испытанием, в доме Блэков наконец-то стало тихо. По-настоящему тихо - не от пустоты, а от того, что рядом были свои.

Лидия стояла у окна в гостиной Слизерина, теперь уже не как студентка, а как хозяйка: мантия сменилась простым, но изящным платьем, а в глазах появилось то самое спокойное достоинство, которое приходит, когда ты наконец перестаёшь доказывать, что имеешь право быть здесь. Регрус подошёл к ней, остановился за спиной и мягко положил руки ей на плечи.

- Ты сегодня особенно задумчива, - тихо сказал он, чуть склонив голову, чтобы поймать её взгляд.

Лидия улыбнулась - не широко, а так, как улыбаются, когда внутри всё наконец встало на места.

- Просто слушаю дом, - призналась она. - Он сегодня говорит шёпотом. Будто знает, что сегодня всё правильно.

Регрус чуть сжал её плечи, а потом обнял, притянув к себе.

- Да, - прошептал он ей в волосы. - Сегодня всё правильно.

Они поженились тихо, без пышных торжеств, без лишних взглядов. Только самые близкие: Пол Атрейдес, стоявший рядом как свидетель и друг; Хоуп, которая держала букет из белых лилий - тех самых, что любила Ти; Лив, сияющая и взрослая, в платье цвета сумерек, с кольцом на пальце и спокойной уверенностью в глазах.

Лив было восемнадцать. Она уже была женой Пола Атрейдеса - и в этом союзе не было ни спешки, ни драмы, только тихое понимание: они смотрят в одну сторону, даже если шагают по разным дорогам. Пол стоял рядом с ней, чуть позади, как будто давая ей пространство быть в центре этого дня, и время от времени касался её пальцев - просто чтобы напомнить: «Я здесь».

Когда церемония закончилась, Лив подошла к Лидии, остановилась, чуть помявшись, будто подбирая слова, которые должны были быть идеальными.

- Тётя Лидия, - сказала она тихо, но твёрдо, глядя ей прямо в глаза, и в этом обращении не было ни неловкости, ни холода - только уважение и любовь, которые выросли из долгих вечеров у камина, из разговоров ни о чём и обо всём сразу, из того, как Лидия всегда знала, когда нужно просто посидеть рядом.

Лидия на мгновение замерла, будто эти слова коснулись чего-то очень хрупкого внутри, а потом шагнула вперёд и обняла Лив - крепко, по-настоящему, так, что Лив уткнулась ей в плечо и выдохнула, будто только сейчас позволила себе перестать быть взрослой хотя бы на минуту.

- Спасибо, что ты это сказала, - проговорила Лидия, прижимая её к себе и на секунду закрывая глаза, чтобы запомнить этот миг. - Для меня это... очень много значит.

Лив чуть отстранилась, улыбнулась и вдруг рассмеялась - тем самым смехом, который был так похож на мамин, что у Регруса на мгновение сжалось сердце, но на этот раз не от боли, а от благодарности.

- Я просто не хотела, чтобы ты думала, что я пытаюсь занять чьё-то место, - объяснила Лив, чуть смущённо теребя край платья. - Ты не мама, но ты... ты та, кто помогал мне не бояться темноты. Кто учил меня, что быть сильной - это не значит быть одной.

Лидия снова её обняла, на этот раз легко, по-сестрински.

- И никогда не будешь, - прошептала она ей на ухо. - Мы все здесь. Мы держимся вместе.

Позже, когда гости разошлись, а в гостиной остался только тихий свет камина и запах чая с мятой, Регрус сел в своё старое кресло, притянул к себе Лидию, усадив её рядом, и посмотрел на Лив и Пола, которые устроились на ковре у огня, о чём-то тихо переговариваясь.

Пол что-то сказал, Лив рассмеялась, прикрыв рот ладонью, а потом вдруг подняла глаза на Регруса - и в её взгляде было столько тепла, столько спокойной уверенности, что он наконец смог выдохнуть.

- Знаешь, Ти бы гордилась, - тихо сказала Лидия, будто прочитав его мысли.

Регрус медленно кивнул.

- Да. Она бы сказала, что я слишком долго боялся, что всё развалится, если я позволю себе быть счастливым. А оно... не развалилось. Оно просто стало другим.

Лидия положила голову ему на плечо.

- Оно стало нашим.

В коридоре тихо скрипнула половица - как будто старый замок тоже кивнул, соглашаясь. И в этой комнате, где когда-то жила только боль, теперь было место для смеха, для тишины, для того, чтобы просто сидеть и знать: ты не один.

Если хочешь, можем пойти дальше так:

показать утро после свадьбы: Лив и Пол собираются уезжать, и Лив прощается с Регрусом, а он впервые не пытается удержать её, а просто даёт ей своё благословение - и в этих словах звучит вся его любовь и вся его готовность отпустить;
сделать сцену, где Кэтрин появляется на пороге, не для праздника, а просто чтобы оставить маленький подарок для Лив (старую книгу, которую когда-то любила Ти) - и Регрус видит это, и впервые не отворачивается, а кивает ей, как человек, который понял: прощение - это не обязательно объятия, иногда это просто «я вижу, что ты старалась»;
или перенестись на несколько лет вперёд: у Лив и Пола рождается ребёнок, и в тот момент, когда она впервые берёт его на руки, она вдруг чувствует, как где-то рядом, в тёплом воздухе комнаты, мелькает тихий, знакомый смех - будто Ти шепчет: «Ты справишься».
Что тебе ближе? 😊Имя Алия будто само легло на язык, стоило Лив впервые посмотреть на свою дочь. Пол стоял рядом, держал её за руку и улыбался так, будто этот крошечный сверток был самым важным завоеванием в его жизни.

- Алия, - прошептала Лив, касаясь пальцем щёчки малышки. - Пусть она будет такой же смелой, как ты. И такой же спокойной, как... как бабушка Ти.

Пол чуть наклонился и коснулся губами её виска.

- Она будет собой, - тихо сказал он. - И этого будет достаточно.

Регрус стоял у окна, чуть в стороне, чтобы не мешать этому первому, самому хрупкому моменту. Он смотрел на Лив - уже не девочку, которая пряталась у него под мантией, а женщину, которая теперь сама стала началом новой истории. В груди что-то сжималось, но это была не боль, а гордость, такая тихая и глубокая, что её почти не замечаешь, пока она не становится всем миром.

А потом были годы. Тихие, ровные, наполненные тем самым счастьем, которое не кричит, а просто живёт рядом: в запахе свежего хлеба по утрам, в смехе Алии, когда она впервые подняла чашку силой мысли и чуть не опрокинула её на себя, в том, как Лидия тихо напевала что-то, расставляя книги на полках, а Регрус ловил себя на том, что просто смотрит на неё и улыбается без всякой причины.

И была Ти Блэк. Их приёмная дочь. Восемнадцать лет - возраст, когда человек уже не ребёнок, но ещё не знает, как носить свою взрослость, будто она ему велика. Ти пришла в их дом тихой бурей: с упрямым взглядом, с привычкой всё делать сама и с тем особенным упрямством, которое Регрус узнавал в себе. Он любил её не как возлюбленную - он любил её как дочь: строго, но до самого дна, так, что готов был стоять между ней и любой бедой, даже если она кричала, что справится сама.

Лидия видела это. Видела, как Регрус замирает, когда Ти хлопает дверью, как он потом идёт проверить, не слишком ли громко она хлопнула, не разбила ли что-то внутри себя. И Лидия улыбалась - не ревниво, а с той самой спокойной уверенностью женщины, которая знает, что любовь бывает разной, и все её виды могут уместиться в одном доме.

- Ты слишком за неё переживаешь, - говорила она ему вечером, когда дом наконец затихал, и они сидели у камина, переплетя пальцы. - Она сильная. Как ты.

- Именно поэтому я и боюсь, - признавался Регрус, глядя в огонь. - Сильные падают громче.

Но потом... потом Лидия ушла. Не в ссоре, не в битве, а тихо, как уходят те, кто слишком много света нёс в себе: просто однажды утром она не проснулась. И дом, который столько лет был крепостью, вдруг стал слишком большим, слишком гулким, слишком пустым.

Регрус не кричал. Не разбивал вещи. Он просто стал ходить по комнатам, будто искал её голос в тишине. А Ти... Ти не давала ему утонуть в этой тишине. Она не говорила «держись» и не пыталась его утешить. Вместо этого она ставила перед ним тарелку, садилась напротив и рассказывала что-нибудь нарочно нелепое: как она пыталась сварить зелье и вместо зелья бодрости получила зелье, от которого все в классе начали чихать в такт, или как Алия стащила у неё перо и нарисовала им усы на портрете Дамблдора.

- Это невозможно, - бормотал Регрус, и уголки его губ чуть подрагивали, хотя он пытался оставаться серьёзным. - Алия?

- Ну а кто ещё умеет так ровно выводить линии? - пожимала плечами Ти, и в её глазах мелькало что-то такое, что заставляло его дышать чуть легче.

Шли месяцы. Дни становились длиннее, но ночи всё ещё были тяжёлыми. Однажды вечером Регрус нашёл Ти в библиотеке - она сидела на полу, обняв колени, и смотрела на стопку книг, будто они могли дать ей ответы на вопросы, которые она не решалась задать вслух.

Он сел рядом, не спрашивая разрешения, просто занял место, которое всегда было для него.

- Не спится? - спросил он тихо.

Ти покачала головой.

- Я думаю о ней, - призналась она, не глядя на него, будто стыдилась этих мыслей. - О Лидии. Я всё время боюсь, что забуду какой-нибудь её жест. Как она поправляла волосы, когда волновалась. Или как она смеялась, когда ты делал вид, что не понимаешь, о чём она говорит, хотя всё понимал.

Регрус медленно выдохнул, и боль, которая всё ещё жила в нём, на мгновение стала не врагом, а просто частью его, которую можно было назвать по имени.

- Я тоже боюсь этого, - сказал он честно. - Боюсь, что однажды проснусь и не вспомню, как звучал её голос.

Ти наконец посмотрела на него, и в её взгляде было столько понимания, что ему стало чуть легче дышать.

- Тогда будем напоминать друг другу, - сказала она твёрдо, как будто давала клятву. - Ты мне - о ней. А я тебе - о том, что ты не должен исчезать.

Он улыбнулся - впервые за долгое время не через силу, а потому что действительно хотел улыбнуться.

- Договорились.

И вот тогда, в этой тишине, среди старых книг и теней, Регрус вдруг понял: он не испытывает к Ти чувств как к возлюбленной. Но он любит её. По-другому. Как ту, кто не даёт ему забыть, что жизнь продолжается. Как ту, кто сама учится стоять на ногах, и учит этому его.

А позже, когда Алия подросла и однажды вечером прибежала к нему с рисунком, на котором были нарисованы все они - Лив, Пол, он сам, Ти и даже маленькая фигурка Лидии наверху, будто она смотрит на них с неба, - он прижал девочку к себе и прошептал:

- Спасибо, что ты есть.

Дом всё ещё помнил Лидию. Её смех прятался в скрипе половиц, её тепло - в пледе, который она когда-то связала, её любовь - в том, как все они теперь держались друг за друга. И Регрус знал: он никогда не перестанет скучать. Но он также знал, что Лидия хотела бы, чтобы он жил. Чтобы он смеялся. Чтобы он обнимал тех, кто остался.

И он обнимал. Крепко. До тех пор, пока тишина не переставала быть пугающей. До тех пор, пока в ней снова не начинали звучать голоса тех, кого он любил.

Если хочешь, можем пойти дальше так:

показать сцену, где Ти