Ах, эта свадьба... / Слэш

Белые лилии на эшафот

Ни тебе, ни мне 

© Саша Бест

«Ты невыносимо красивый, Тош», — вертелось у Димы на языке, когда он смотрел на Антона, провожая его взглядом из одного конца зала в другой. Но на деле говорил совсем иное: «Не мельтеши, Антох!», «Антоха, тётя Настя просила тебя подойти к ней», «Ира говорит, что ты лоботряс, Антоха, а я уверен, что ты раздолбай, раз забыл запасные линзы!». Всё что угодно — лишь бы не выдать себя и то торнадо, что всё сильнее закручивало все внутренности.

Дима не был уверен, чьей именно идеей стало приглашение его на свадьбу в качестве квазисвидетеля или шафера, как теперь модно говорить. Если он всё же хоть сколько-нибудь знал Антона, то это явно было результатом неравного боя с тёть Настей, его мамой и, по совместительству, лучшей подругой мамы самого Димы. Ведь тот Антон, которого почти тридцать лет знал Дима, не мог поступить с ним так жестоко. Или мог?..Он прилетел рано утром, в загс приехал почти перед самой церемонией, не успел ни поговорить, ни даже обменяться парой слов с женихом и невестой — только поймал растерянный и виноватый взгляд Антона, махнул ему как старый друг и пошёл следом за всеми в зал бракосочетания как на эшафот.

«Неужели это то самое, чего ты так хотел? А как же я?»

Всю официальную часть Дима держал в руках букет лилий — любимых цветов Антона, не знал, чем занять дрожащие пальцы, потому крепко сжимал основание букета, боялся переломить тонкие стебли. В ушах шумело, перед глазами стояла пелена — пришлось прислониться плечом к стене, чтобы не шатало. Если бы Дима не слышал негромкого говора мамы и тёть Насти, то вообще потерялся бы в себе.

А через двадцать минут он неестественно широко улыбался, протягивал шикарный букет Полине, хорошенькой, но явно не очень умной невесте, а теперь уже и жене, и пытался вновь поймать взгляд лучшего друга — и не мог. Антон так же широко улыбался, вертел головой, кивал на поздравления, сыпавшиеся со всех сторон, и как мог игнорировал Диму. Нет, он хлопал его по плечу, даже подмигивал, радостно восторгался тем, что Дима успел-таки на свадьбу, хотя она и была такой внезапной, — но в глаза не смотрел, а дотрагиваясь, другой рукой обнимал жену за тонкую талию. Полина всё мурлыкала над букетом из более чем полусотни лилий, а Антон не мог поднять на друга взгляд, потому что знал, потому что помнил...

Помнил, как они с Димой целовались на заваленном лилиями диване в подсобке клуба, где проходил концерт, организованный Лерой, его сестрой. Помнил сладковатый, но лёгкий запах цветов, жар тела Димы, шершавость его обветренных губ, ментоловый привкус его слюны и ощущение лавы, бегущей по сосудам от сердца к кончикам пальцев. Помнил свои несдержанные стоны, когда Дима доводил его до оргазма в темноте подсобки, крики Димы, которые пресекал, целуя, но не прекращая ласкать. Помнил одуряющее счастье на обратном пути домой, когда они шли пешком шесть остановок глубокой ночью, держась за руки и не боясь никого на свете, крышесносную радость каждое утро, что просыпался рядом с ним, тянущее чувство тревоги, если Димка не брал трубку подолгу, и то, как сильно скучал без него, если приходилось расставаться на несколько дней.

Антон всё это отлично помнил, потому не мог смотреть Диме в глаза. И тот это отлично знал, но хотел видеть ту же боль, что сжирала и его самого, хотел видеть боль, сильнее его собственной в сотни раз, хотел страданий. И в то же время желал, чтобы Тошка посмотрел на него и оказался по-настоящему счастливым — тогда в этом абсурдном, макабрическом празднике лицемерия и тщеславия был бы хоть какой-то смысл.

Они не поговорили и по приезде в ресторан, и через два часа, и целый вечер спустя. Антон думал, что так будет легче. Дима считал, что это сверхжестоко. Они были друг у друга всегда, практически с рождения, неразлучные двадцать восемь с лишним лет, как сиамские близнецы, и теперь Диме казалось, что от него отрезали часть, без которой жить было невозможно.

Он смотрел на улыбавшегося неестественной улыбкой друга, на его пальцы, цеплявшиеся за ткань платья новоиспечённой жены, на его искусанные губы, переводил взгляд на Полину, ничего не замечавшую и светившуюся счастьем, на её довольного дядю, генерального компании, где работал Антон, воспитывавшего племянницу как родную дочь и обещаавшую передать ей и её мужу свой бизнес в своё время, и вновь смотрел на Антона — как тот улыбался в ответ на поздравления, как под крики «горько» целовал жену, как пытался не смотреть в его сторону.

Но видел Дима вместо всего этого лишь вспышки их прошлой жизни. Детство, школа, институт, первая работа — они всегда были вместе: сначала не понимали, что происходит, потом боялись — себя, друг друга и мнения окружающих, — а потом нырнули в бездну с головой. Он видел жаркие поцелуи в машинах, подъезде, лифте, коридоре; видел отчаянный и лучший секс в его жизни; видел спокойные вечера с новинками кинопроката и ленивые утренние пробуждения; видел долгие разговоры обо всём и желание рассказать всё матерям и друзьям; видел счастье, что пьянило, даря крылья и силы на новые и новые победы.

Тогда он никак не мог подумать, что его поездка на стажировку в Мюнхен на полгода изменит всё так кардинально. Теми ночами, что они не проводили в бесконечных беседах в Скайпе, Антон развлекался с племянницей генерального, выбивал повышение и «сладкую жизнь» в будущем, а Дима планировал их переезд, продумывал все детали и мечтал жить с ним открыто и свободно.

Новость мамы, позвонившей ему на прошлой неделе, оказалась истинным предательством: еще месяц назад Антон прилетал к нему на ноябрьские праздники, оба наслаждались тем, что могли быть вместе открыто, не боясь неодобрения, еще вчера они разговаривали в Скайпе, расставшись лишь под утро, а вот уже мама говорила о скорой свадьбе Антоши и племянницы его начальника: «Такая милая девочка, Митенька, тебе бы такую. Повезло Антоше. Приезжай, мы все тебя ждём! Антоша же не может жениться без тебя».

Дима тогда чуть не ответил: «Я тоже так думал, мам», — но на самом деле лишь кивнул и пообещал постараться. У него даже хватило сил потом позвонить Антону и спокойно поздравить его со скорой свадьбой. Тот малодушно молчал, а потом пытался оправдаться, но Диме было всё равно: он хотел услышать, что мама ошиблась, что Дима готовит сюрприз ему, что Полина служит ширмой. Но Тоша стал оправдываться — и это решило всё.

— Ты приедешь? — задал тогда Антон самый жестокий вопрос из всех. И Дима задохнулся от его наглости и своей боли.

— Нет, — сказал он и отключился.

А теперь стоял, смотрел на бывшего друга, но по-прежнему любимого мужчину, и не мог понять: зачем же всё-таки приехал? Может, надеялся, что Антон передумает и выберет его? Может, хотел увидеть, как тот клянёт себя из-за разрыва и предательства? Может, хотел добить себя окончательно? Дима не понимал.

Он знал лишь одно: Антон был безумно красив в свадебном смокинге, а еще ему бы безмерно пошёл разбитый нос и пятна крови на белоснежной манишке. Но Дима имел безупречный вкус, а подобное на свадьбе — моветон.

Он вытерпел почти до конца, не дождался лишь торта и прощания. Ничего и никому не сказав, он выудил своё пальто и поспешил убраться из ресторана и жизни своего бывшего... бывшего во всех отношениях. Но, спустившись с крыльца ресторана, не выдержал и закурил — они с Антоном начинали вместе и бросали тоже вместе. Да, видно, не судьба бросить окончательно.

Дима как раз докуривал сигарету, когда дверь тихо скрипнула.

— Даже не попрощался, — услышал он и удивлённо развернулся на каблуках.На крыльце стоял Антон и впервые за этот день смотрел на него, не отрываясь. Дима покачал головой и отвернулся.

— Ты тоже не попрощался, Тош, — тихо процедил он и двинулся к проезжей части, чтобы поймать такси. Его прилично мотало — выпито сегодня было много.

Антон дёрнулся в его сторону, но так и не решился коснуться — боялся. Начал бормотать, то ли извиняясь, то ли нападая, ни один из них так и не понял.

— Я виноват перед тобой, да. Но пойми, от такого шанса не отказываются! Пал Михалыч сам мне предложил жениться на Полинке, сказал, она тебя любит, женись, я буду спокоен, да и ты не останешься в накладе. От такого предложения нельзя отказаться, ты же понимаешь, Дим...

— А от любви, от близкого человека вот так подло отказываться можно, значит? — усмехнулся Дима и остановился, глядя на него через плечо. Антон опустил голову.— Думаешь, я совершил непоправимое? — спросил он через несколько мгновений. Дима засунул руки в карманы пальто.

— Не знаю, Тош. Одно могу сказать точно: ты сделал несчастными сразу троих, всех нас. Полина возненавидит тебя рано или поздно, поняв, что ты не просто не любишь её, но и не хочешь без дополнительной стимуляции. Ведь правда? — зло усмехнулся Дима и удовлетворённо скривил губы, видя, как поморщился Антон.

— А ты?

— Что — я? — насмешливо уточнил Дима. Антон шагнул к нему, но замер в паре метров, так и не рискнув приблизиться.

— Ты сможешь когда-нибудь меня простить?

Дима прикусил губу, почувствовал боль в груди. Вопрос ударил под дых. Антон смотрел на него с маниакальным вниманием, боясь пропустить даже микроэмоцию.

— А ты сможешь простить самого себя? — наконец спросил Дима в ответ.

И вопрос повис между ними, в мгновение превратившись в высокую каменную стену, которую нельзя было преодолеть без посторонней помощи. А ждать её было бесполезно.Дима кивнул самому себе, наконец осознав самое главное, и двинулся к дороге, напевая «Свадьбу» Магомаева. Антон остался стоять посреди тротуара, глядя ему вслед, не смея ни остановить, ни попрощаться, ни попросить прощения. Для всего было уже слишком поздно.