Глава 3. Красный свет.

Ясмина.

Ты смотрел на меня так, будто я тебе принадлежу. А я и не заметила.

Клуб назывался «Красный свет» — и название было буквальным.

Здесь не было синих или зелёных неоновых вспышек, как в дешёвых барах за пределами Синриса. В «Красном свете» всё тонуло в глубоком, густом рубиновом свечении. Свет лился откуда-то из-под потолочных панелей, струился по стенам, отражался в тёмном стекле и полированном чёрном дереве барной стойки. Он окрашивал лица, руки, одежду в оттенки алого, бордового, винного, делая всех слегка нереальными — как фигуры на старинной картине, покрытой лаком времени.

Это была нейтральная территория, одна из немногих на острове. Формально клуб принадлежал независимому владельцу — человеку без клана, что на Синрисе было редкостью и стоило огромных денег. На деле, разумеется, все знали, что за спиной владельца стоят несколько влиятельных семей, которые договорились не воевать хотя бы здесь. Пол выложен чёрным мрамором. Вдоль стен — кабинки с кожаными диванами цвета запёкшейся крови. На столиках — лампы с абажурами из матового стекла, каждая размером с грейпфрут, и внутри у них — живые свечи, а не лампочки. Настоящие свечи. Я в первый раз, когда пришла сюда, не могла отвести глаз: как им не страшно? А потом поняла — здесь не страшно. Здесь безопасно. Иллюзорно, конечно, но всё же.

Музыка играла из скрытых динамиков — не та оглушающая электроника, от которой вибрируют внутренности, а что-то глубокое, ритмичное, с жирной басовой линией и женским вокалом, который то взлетал, то опускался почти до шёпота. Под это можно было танцевать, можно было разговаривать, не срывая голос, можно было просто стоять и дышать.

Я стояла и дышала. Вернее, пыталась.

— Яся, ты опять приклеилась к стене.

Ребекка возникла передо мной с двумя бокалами. Она всегда появлялась, когда я меньше всего этого ждала. Сегодня на ней было короткое серебристое платье, которое переливалось в красном свете, как рыбья чешуя, и туфли на тонких каблуках. Она двигалась сквозь толпу так, будто владела этим местом, — плечи развёрнуты, подбородок задран. Дочь губернатора Флориды. У её отца было больше денег, чем у половины солдат одного клана вместе взятых, и хоть формально он занимал в мафии скромную должность советника, все знали: его влияние держится не на титуле, а на банковских счетах. Ребекка никогда не кичилась этим, но это чувствовалось — в том, как она одевалась, как говорила с обслуживающим персоналом, как смотрела на людей. Без высокомерия. Скорее с уверенностью человека, которому никогда не приходилось бояться, что завтра будет нечего есть.

Я, дочь солдата, стояла рядом с ней и чувствовала себя вороной, случайно залетевшей в павлиний сад.

— Я не прячусь, — сказала я, принимая бокал. — Я осваиваю пространство.

— Ты осваиваешь один квадратный метр у стены уже полчаса. — Ребекка прищурилась. — Ты хотя бы знаешь, что у них тут есть второй зал? Там кальянная и живая скрипка. Скрипка, Яся.

— Я слышу.

— И?

— И мне нравится здесь.

Я не врала. Мне действительно нравилось здесь — в этой нише между колонной и стеной, откуда я могла видеть весь зал, оставаясь почти незаметной. Красный свет делал мою чёрную водолазку частью интерьера — я сливалась с тенями, как всегда. Но Ребекка была права: я пряталась. Просто на этот раз у меня была хорошая причина.

Я не любила, когда на меня смотрят. А здесь смотрели все и на всех. Таков был негласный ритуал «Красного света»: ты приходил сюда не только слушать музыку, но и показывать себя. Студенты всех шести кланов выгуливали здесь свои лучшие наряды, свои самые уверенные улыбки, свои самые беззаботные маски. Флорида, Детройт, Чикаго, Вегас, Филадельфия, Нью-Йорк — все смешивались в этом рубиновом полумраке, и на несколько часов можно было притвориться, что никакой войны нет.

— Ладно, — сдалась Ребекка. — Я отойду буквально на десять минут. Там парень из Вегаса, он обещал мне показать свою коллекцию зажигалок.

— Зажигалок?

— У него их штук пятьдесят. Некоторые — антикварные, с гравировкой. Не смотри на меня так, это интересно!

— Я не смотрю.

Она фыркнула, чмокнула меня в щёку и исчезла в толпе. Я осталась одна.

Музыка сменилась — теперь звучало что-то медленное, с переливами фортепиано. Я оперлась плечом о колонну, сделала глоток из бокала. Коктейль был слабый, фруктовый, с мятой и чем-то цитрусовым. Ребекка знала, что я не пью крепкого, и всегда заказывала для меня одно и то же. Я ценила это больше, чем могла выразить словами.

— Ты всегда стоишь одна или сегодня особый случай?

Я обернулась.

Он стоял в двух шагах, руки в карманах, голова чуть наклонена набок. В красном свете его волосы казались медными, а глаза — почти чёрными, хотя позже я узнаю, что они голубые. На нём была тёмная рубашка с закатанными до локтей рукавами и узкие брюки. Никаких нашивок, никаких знаков принадлежности. Но по тому, как он держался — расслабленно, уверенно, с лёгкой ленцой в плечах, — я поняла, что он не из простых. Возможно, из тех, чьи отцы сидят в совете.

— Я не одна, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Моя подруга отошла на минуту.

— На минуту? — он усмехнулся. — Я смотрел на тебя последние десять. Ты стояла здесь, у колонны, а до этого — вон там, у выхода, ещё минут пятнадцать. Твоя подруга явно не торопится.

— Ты следил за мной?

— Наблюдал. — Он не отводил взгляд. — Ты движешься, как тень. Интересно.

Мне стало неуютно. Не из-за слов — из-за интонации. Он говорил так, будто я была загадкой, которую ему предстояло разгадать. Не человеком, а головоломкой.

— Я не люблю быть в центре внимания, — сказала я.

— Заметно. — Он сделал шаг ближе, но не вплотную — оставалось расстояние вытянутой руки. — Но знаешь, иногда полезно выходить из тени. Особенно здесь. Особенно в таком свете.

— Почему?

— Потому что здесь всё ненастоящее. — Он обвёл рукой зал. — Этот свет, эта музыка, эти улыбки. Все играют роли. Можно попробовать сыграть кого-то другого. Ненадолго.

— Я не люблю играть.

— А ты попробуй. Вдруг понравится.

Он улыбнулся — и улыбка у него была хорошая. Открытая, без подвоха. Или мне так показалось.

— Я Даррен, — сказал он. — Детройт. Второй курс.

— Ясмина. Флорида. Тоже второй.

— О, — он не отшатнулся, не изменился в лице. — Межклановая дружба. Опасно.

— Мы не обязаны быть врагами.

— Не обязаны, — согласился он. — Но так проще, правда? Держаться своих. Не задавать лишних вопросов. Не впускать чужих.

— Ты только что сам подошёл ко мне.

— Я никогда не выбирал простые пути.

Он стоял так близко, что я чувствовала запах его парфюма — что-то древесное, с горьковатой нотой. И ещё я заметила, что он ни разу не моргнул за всё время разговора. Смотрел прямо, не отводя глаз, и это должно было бы пугать меня — но вместо этого вызывало странное, тревожное любопытство.

— Ты очень уверен в себе, — сказала я.

— А ты очень тихая. Но это не значит, что ты слабая, да?

Я не ответила. Он попал в точку, и мне это не понравилось.

— Ладно, — он отступил на полшага, словно давая мне пространство. — Я не буду тебя мучить. Но если захочешь выйти из тени хотя бы на пару минут — я вон за тем столиком, у окна. Приходи. Или не приходи. Твой выбор.

Он развернулся и ушёл — не оглядываясь, не дожидаясь ответа. Я смотрела, как он пересекает зал, как садится за столик, как достаёт телефон и начинает что-то печатать, больше не глядя в мою сторону.

И я поняла, что он всё рассчитал. Он дал мне контроль — вернее, иллюзию контроля. «Твой выбор». Но на самом деле он уже знал, что я приду. Потому что такие, как я, — тихие, загнанные в угол, привыкшие быть невидимками, — всегда ведутся на тех, кто их замечает.

Я пришла через десять минут.

Он говорил много. Слишком много, пожалуй, — но поначалу это даже нравилось. Мне не нужно было заполнять паузы, не нужно было придумывать темы. Он рассказывал о Детройте, о своём отце. Он шутил, задавал вопросы, но никогда не давил. Если я замолкала, он продолжал сам, легко, без раздражения. Это усыпляло бдительность.

***

Мы стали встречаться.

Всегда ночью. Он настоял на этом. «Ты из Флориды, я из Детройта. Если кто-то увидит нас вместе, будут проблемы. У тебя — больше, чем у меня. Ты же понимаешь?» Я понимала. В его словах была логика, и забота — забота обо мне, о моей безопасности. То, что эта забота идеально совпадала с его собственным комфортом, я осознала позже.

Ночные встречи проходили на нейтральных территориях или в укромных уголках кампуса, где не горели фонари. Иногда он приезжал за мной на машине — чёрный седан с детройтскими номерами, — и мы катались по пустым дорогам Синриса, слушая музыку и разговаривая. Чаще всего говорил он. Я слушала.

Однажды он привёз меня на смотровую площадку — заброшенную башню на восточном мысе, откуда открывался вид на океан и на весь остров. Внизу, в темноте, светились огни корпусов: синие — Нью-Йорк, красные — Детройт, зелёные — Флорида, жёлтые — Вегас, белые — Чикаго, фиолетовые — Филадельфия. Остров лежал перед нами, как карта, расчерченная невидимыми границами.

— Красиво, — прошептала я.

— Красиво, — согласился он. — Но всё это — клетка. Ты это понимаешь? Мы все здесь — в клетке. Просто у кого-то прутья позолоченные, а у кого-то — нет.

— Мне казалось, тебе нравится здесь.

— Нравится. — Он повернулся ко мне. — Но иногда хочется сломать прутья.

Тогда я подумала, что он говорит о свободе. О том, чтобы вырваться за пределы Синриса, за пределы мафиозного мира, куда-то далеко, где нет кланов и нет крови. Позже я поняла, что он имел в виду другое. Он хотел сломать правила. Не чтобы освободиться, а чтобы проверить, сойдёт ли ему это с рук.

***

Прошло три месяца, прежде чем он впервые меня поцеловал.

Это случилось не на смотровой площадке, не под звёздами. Это случилось в его машине, припаркованной в тёмном переулке за спортивным комплексом. Он заглушил мотор, повернулся ко мне и сказал:

— Знаешь, я ведь не просто так к тебе подошёл тогда.

— А зачем?

— Ты была единственной, кто не играл. Все вокруг строили из себя крутых, а ты стояла у стены и даже не пыталась. Это... зацепило.

Он потянулся ко мне, и я не отстранилась. Поцелуй был нежным, но настойчивым — он держал моё лицо в ладонях, и его пальцы чуть сжимались на скулах, фиксируя меня на месте. Я не могла бы отвернуться, даже если бы захотела. Но я не хотела. Я хотела, чтобы меня держали. Я хотела быть нужной.

— Ты моя, — сказал он, отстранившись. — Только моя. Ты понимаешь?

— Да, — ответила я.

И я верила.

***

Ребекка заметила изменения.

— Ты стала другая, — сказала она однажды за завтраком в нашей общей гостиной. Мы жили в одном корпусе, но в разных комнатах: у Ребекки был номер с отдельной спальней и видом на парк, у меня — крошечная студия в конце коридора. — Ты улыбаешься. Иногда.

— Разве это плохо?

— Это прекрасно. Но я хочу знать, кто он.

Я покачала головой.

— Пока не могу сказать.

— Почему?

— Так надо.

Ребекка долго смотрела на меня, потом вздохнула и потянулась за чашкой.

— Ладно. Но если он сделает тебе больно, я его найду. У моего отца есть связи, ты знаешь.

— Знаю.

— И я не шучу.

— Я знаю, Бекки.

Она не шутила. Но я знала, что Даррен не сделает мне больно. Он любил меня. Он говорил это каждую ночь, когда мы встречались. Он привозил мне подарки — недорогие, но продуманные: альбом для рисования в кожаной обложке, набор карандашей, шёлковый платок, который пах его парфюмом. Он запоминал каждую мелочь: как я люблю чай, какой цвет предпочитаю, какую музыку слушаю перед сном. Никто и никогда не был так внимателен ко мне. Это должно было бы насторожить — такая интенсивность, такая скорость сближения. Но я не настораживалась. Я была счастлива.

Ещё я знала, что и связей у Даррена больше. Ребекка иногда забывала, что она тут тоже низший слой.

***

— Почему ты никогда не рассказываешь о себе? — спросил он как-то ночью. Мы лежали на пледе, расстелённом на полу смотровой башни, глядя в потолок, расписанный выцветшими граффити.

— Я рассказываю.

— Нет. Ты рассказываешь о том, что любишь. О том, что рисуешь. О том, чего боишься. Но ты никогда не рассказываешь, почему ты этого боишься.

Я молчала.

— Твой отец? — спросил он.

— Не хочу об этом.

— Ладно. — Он повернулся на бок, подпёр голову рукой. — Но когда-нибудь ты расскажешь. Когда будешь готова. Я подожду.

Он ждал. Он был терпелив. Он был идеален.

И когда через три года он попросил меня о том, о чём просить было нельзя, — я не сразу поняла, что это не просьба. Что это требование. Что моё «нет» для него ничего не значит.Но это будет потом.

А сейчас — сейчас я лежала рядом с ним на холодном полу, смотрела в грязный потолок и думала: вот оно. Счастье. Оно существует.