Глава 1. Лютики.

Ясмина.

Крыльцо старое. Если провести пальцем по перилам, можно занозить ладонь, и Рекс потом будет вытаскивать деревяшку иголкой, а я буду шипеть сквозь зубы, чтобы не заплакать.

Я не люблю плакать. От слёз потом щиплет в носу и хочется спать.

Сегодня я рисую лютики. Настоящие, жёлтые, которые растут вдоль дорожки к нашему дому. Мама говорит, что это сорняки и их надо выпалывать, но мне они нравятся. Они мелкие и упрямые — пробиваются даже там, где земли почти нет, прямо сквозь трещины в старом асфальте у гаража. Я вчера специально ходила смотреть: крошечный жёлтый цветок торчит из серой корки, и вокруг муравьи бегают.

— Слишком длинный стебель, — говорит Рекс, заглядывая мне через плечо. От него пахнет нагретой на солнце травой и немного потом — он только что прибежал с улицы, где гонял мяч с соседскими мальчишками. — У лютика стебель короткий и толстый. Как палец.

Он тычет своим указательным пальцем в мой рисунок, и я отодвигаю альбом.

— Это другой лютик, — говорю я тихо. Я почти всегда говорю тихо, когда мы на крыльце. — Высокий.

— Высоких лютиков не бывает.

— Бывает. Я видела.

— Где?

— У гаража.

Рекс фыркает, но не спорит. Он вообще редко спорит со мной о таких вещах — о цветах, о рисунках, о том, какого цвета небо на закате. Ему одиннадцать, и он уже знает, что есть вещи, о которых не надо спорить. Особенно с младшими сёстрами.

Я беру жёлтый карандаш — он короткий, заточенный с двух сторон, и на нём следы зубов (это Сью погрызла, когда у неё резались зубы). Начинаю закрашивать лепестки. Карандаш скрипит по бумаге. Солнце печёт макушку, и чёлка прилипла ко лбу.

— А листья? — спрашивает Рекс. Он садится рядом, прямо на горячие доски, и вытягивает ноги в пыльных кроссовках.

— Забыла.

— Нарисуй. Только не как лопухи, а как звёздочки.

Он показывает на моём рисунке: обводит пальцем форму. Я смотрю на его руку — костяшки сбиты (вчера подрался с кем-то из-за футбола), ногти коротко обгрызены. Мама говорит, что Рекс слишком много дерётся для своего возраста. Папа говорит, что это хорошо — значит, растёт мужик.

Я не знаю, что значит «расти мужиком». Рекс просто Рекс.

Внутри дома что-то падает.

Глухой удар — не посуда, что-то тяжелее. Может, стул. Может, мама.

Моя рука замирает. Карандаш оставляет на бумаге жёлтую точку, которой там быть не должно. Я смотрю на дверь.

Она закрыта. Не до конца — верхняя петля отошла, и между дверью и косяком всегда остаётся щель. Оттуда тянет запахом вчерашнего ужина, пыли и ещё чем-то кисловатым. Может, отец опять пролил пиво на ковёр.

— Не смотри, — говорит Рекс.

Я перевожу взгляд на него. Он не смотрит на дверь. Он смотрит на меня.

— Просто рисуй.

Я пытаюсь. Правда. Но рука дрожит, и лепесток получается неровным — толще с одного края, тоньше с другого.

Из дома доносится голос отца. Слов не разобрать — он говорит низко, утробно, как будто слова застревают в горле и выходят наружу комками. Мама отвечает что-то тонкое, обрывочное. Её голос похож на нитку, которую натягивают всё сильнее и сильнее.

Я знаю этот звук. Нитка сейчас лопнет.

— Яся, — Рекс кладёт ладонь мне на плечо. Ладонь горячая и липкая от пота. — Не слушай. Смотри на лютик.

Я смотрю. Жёлтый круг. Кривые лепестки. Листьев ещё нет — я не успела.

Мама вскрикивает. Коротко. Как будто захлебнулась воздухом и тут же зажала рот рукой. Она всегда так делает — чтобы мы не услышали. Чтобы не прибежали.

Я никогда не прибегаю. Я сижу на крыльце и рисую.

Рекс придвигается ближе и теперь почти загораживает мне дверь. Он не говорит «всё хорошо», потому что мы оба знаем, что это неправда. Он просто сидит рядом и дышит ровно, громко, как будто специально — чтобы я слышала его дыхание, а не звуки из дома.

Внутри что-то катится по полу. Может, бутылка. Может, что-то другое. Мама больше не кричит — только плачет. Этот плач хуже крика. Он тонкий, безнадёжный, как скулёж собаки, которую забыли покормить.

Я начинаю рисовать листья. Крошечные звёздочки вокруг стебля. Один. Второй. Третий.

Дверь с грохотом распахивается.

Я вздрагиваю. Карандаш выскальзывает из пальцев и катится по доскам, застревает в щели между половицами. Но это не отец.

Это Сью.

Ей три. Она стоит в проёме, вцепившись одной рукой в косяк, а другую прижав к груди. На ней ночная рубашка с зайцами — мятая, мокрая у ворота не то от слёз, не то от слюней. Волосы спутались на затылке в колтун. Она босая, и на одной пятке — пластырь, который я клеила ей вчера после того, как она наступила на камешек.

Сью открывает рот, но звука нет — только сипение. Она уже накричалась там, внутри, и голос кончился.

Рекс тянется к ней первым:

— Сью, иди сюда.

Но она мотает головой и бежит ко мне. Маленькие босые ноги шлёпают по горячим доскам. Она врезается в меня всем телом, обхватывает за шею, прижимается мокрым лицом к моей щеке. От неё пахнет слюнями и страхом — острый, кисловатый запах, как от мокрой собаки.

— Яся, — хрипит она мне в ухо.

Я обнимаю её. Она лёгкая, почти невесомая, но вцепляется в меня так, будто я — дерево, а она — утопающий. Я начинаю гладить её по спине. Между лопатками рубашка совсем мокрая.

— Я здесь, — говорю я шёпотом. — Здесь.

Внутри дома опять что-то падает. Сью вздрагивает и зарывается лицом мне в плечо. Я чувствую, как её ресницы щекочут мне шею.

Рекс подбирает мой карандаш из щели. Вертит в пальцах, потом кладёт на альбом. Сам садится так, чтобы загородить нас обеих от двери. Он ничего не говорит. Просто сидит и смотрит на дверь, и в его лице есть что-то такое, чего я не понимаю, — что-то слишком взрослое и слишком уставшее для одиннадцати лет.

— Почему папа кричит? — спрашивает Сью, не поднимая головы.

Я смотрю на Рекса. Он едва заметно качает головой.

— Он устал, — говорю я. Слова выходят сами, как заученный урок.

— А мама плачет?

— Мама тоже устала.

Сью молчит. Потом отстраняется — ровно настолько, чтобы видеть мой альбом. Смотрит на лютик.

— Это цветок, — говорит она утвердительно.

— Да.

— Красивый.

— Спасибо.

Она протягивает палец и касается рисунка, хотя я сто раз говорила, что нельзя трогать карандаш — размажется. Но сейчас я молчу. Пусть трогает.

— Он похож на солнце, — говорит Сью. — Только маленькое.

Рекс хмыкает. Я смотрю на свой рисунок. Жёлтый круг, кривые лепестки, листья-звёздочки. Лютик. Обычный сорняк, который мама велит выпалывать, но он всё равно вырастает снова. На том же месте. Из той же трещины.

Из дома больше не доносится ни звука. То ли всё закончилось, то ли я просто перестала слышать.

Сью ёрзает у меня на коленях, устраиваясь удобнее. Она всё ещё хлюпает носом, но уже не дрожит. Её рука, которой она сжимала мою шею, расслабляется. Я продолжаю гладить её по спине — просто потому, что если перестану, она, кажется, снова заплачет.

— Яся, — говорит она полусонно.

— Что?

— А когда я вырасту, я тоже буду рисовать лютики.

— Будешь.

— И у меня будет много-много карандашей.

— Да. Целая коробка.

Она затихает. Через минуту я слышу, как её дыхание становится медленным и глубоким — она заснула. Прямо здесь, на крыльце, в мятой рубашке с зайцами, с соплями под носом.

Рекс берёт у меня альбом и смотрит на рисунок.

— Нормально получилось, — говорит он. Это высшая похвала от Рекса. Он никогда не говорит «красиво» или «мне нравится». Только «нормально» — и это значит больше, чем все остальные слова.

— Я листья испортила.

— Ничего. Сойдёт.

Он переворачивает страницу — чистый лист. Потом смотрит на меня.

— Ещё будешь рисовать?

Я качаю головой. Сью на мне — тёплая и тяжёлая, как одеяло, — и мне не хочется шевелиться.

— Тогда я посижу с вами, — говорит Рекс и откидывается на перила.

Солнце медленно ползёт по небу. Где-то лает собака — наверное, соседская, та, что вечно роется в мусорных баках. Пахнет пылью, сухой травой и чуть-чуть бензином из гаража.

Я смотрю на свой лютик. Жёлтый, кривоватый, с листьями разной длины. Он не похож на настоящий. Но Сью сказала — похож на солнце.

Я закрываю глаза и представляю, как лютики растут сквозь асфальт. Медленно, упрямо, незаметно. Их никто не поливает, никто не сажает, никто не ждёт. А они всё равно растут.

Наверное, это что-то значит. Я ещё не знаю, что именно.

Но когда-нибудь узнаю.