Глава три: первая в мире страсть

дневник Алии

Кричать нужно достаточно громко, чтобы тебя услышали, но если крикнешь чуть громче, чем достаточно, тебя убьют. В политике это особенно хорошо слышно. Я не политик, но тоже покричать горазда.

***

Пишу не о себе, а о жизни вообще, зачем она и про что. До меня многие пытались это рассказать, вот и я пытаюсь. Ни у кого пока не вышло. Ответ больше похож на вопрос, в ответе чего-то не хватает. Наверное, самого ответчика. Нет меня, нет и истории.

***

Есть люди психи, а есть психопаты. Так вот, меня, первого типа, отправили к тётке, второго типа. Психи опасны для себя. Психопаты для других. Двойная опасность - как в рекламе дезодоранта защита, только наоборот: я у тëтки. Как Курт жил с ней столько лет, и адекватный, не понимаю. Он не псих и не психопат.

***

Избавившись от моего присутствия, родители развелись. То-то им не нравилось, что я гуляю ночью. Сами не ебались, наверное, с самого палеолита. Я уходила, когда хотела, и приходила, когда хотела. Точнее, когда хотели меня (я хотела всё время, постоянно). Попробовала, волнуясь: не понравилось. Повторила, забив: понравилось. Главное - забивать.

***

Думаю, год с тёткой во многом определил мои дальнейшие решения. Полный диктат и полная свобода имеют что-то общее. В это сложно поверить, пока ни попробуешь. «Что у них общего?» - просится вопрос. Ответ прост: «Выбор становится невозможным».

***

Мы сбиваемся в стайки, чтобы спастись от одиночества. Но одиночество - природа нашего существования, от него никуда не деться. Одиночество и ответственность за каждый свой чих. Я хочу, чтобы Курт поехал со мной, но в жизни, которая мне соответствует, ему нет места. Моя чернота огромна, как ночь: у неё нет края, потому что за ней космос. Если бы Курт поехал со мной, я не смогла бы уничтожать себя так легко и красиво. Я бы отвечала за него. Я бы... нет, это невозможно. Дурость какая-то.

***

Табу извращает то, что попадает в табу. Это пространство извращения. Детей травмирует не знание, а незнание. Родители боятся своих тел, находят его части мерзкими, и дети начинают бояться и испытывать омерзение к самим себе.

Хочу разрушить всё, что люди считают нерушимым, основы, на которых они стоят, даже не пробуя почву под ногами. Вы так уверены в том, что внизу нет болота? Семья? Пыточная. Брак? Разочарование. Влюбленность? Гормоны. Карьера? Белка в колесе. Деньги? Осёл с морковкой на шее. Власть? Аннушка уже разлила масло. Вера? Иллюзия. Религия? Догма - обсессия, ритуал - компульсия, вместе - диагноз. Знание? Платонова пещера. Мы себя не знаем. Что остаётся? Табу, или всё, что туда попало. В табу, как правило, двое. Смерть - неизбежная, как было неизбежно рождение. Секс - отчаянное желание жить.

***

Если вы думали, что любовь и секс - вещи из одного гардероба, забудьте. Они противоположны друг другу. Любовь - нечто максимально личностное (если речь не о личностях, то это влюблённость, а не любовь). Секс - наоборот, обезличенность. Про нарушение "можно", заступ в "нельзя". Ебутся незнакомцы. Ебутся, изменяя. Ебутся вдвоём, втроём, вчетвером, с десятком людей разом. Ебутся, ненавидя. Ебля не даёт того, что обещает. Ты весь горишь, не можешь: только дай разрядку, боженька. Кончив, хочешь ещё. И ещё. И ещё. Сколько ни кончай, конца и края этому нет, ты не удовлетворëн, чего-то не хватает. А любовь... ты просто говоришь с кем-то конкретным, и хорошо тебе. Вот бы не уходить, а приходится. Огромная наëбка, эта ваша любовь злоебучая. С сексом у неё, кроме наебательства, ничего общего нет.

***

Когда я впервые попала на кастинг, я много улыбалась. Мне по морде, а я улыбаюсь. Такая защитная реакция. В целом, не сильно отличается от того, что было вне кастинга. Там было трое чуваков, и режиссёр, и я. Сначала мы ебались с чуваками, потом я сосала режиссёру. Он не кончил, а выпустил струю мочи, прямо мне в рот. Заставил полоскать горло, потом проглотить. Полоскала и проглотила, скрюченная в пустой ванной, и улыбалась, даже смеялась, дурочка-хохотушка. Самое отвратительное, что я, от отвращения, кончила. Это была та грань, за которой уже нет "хорошо" и "плохо". Если ты снимаешься в порно, для общества ты мертва.

Будучи мëртвой, ты, соответственно, и в самом жёстком ограничении, и в самой свободной свободе. Людей видно насквозь. Всю их душонку. Кто тебя хочет, кому ты противна (но он хочет тебя, или хочет как ты), кто хочет убить тебя, чтобы ты, не как личность, но как явление, перестала существовать. А ты существуешь, сука, назло существуешь, и улыбаешься: чего, нравится? Вот она я, я есть, не только в мире есть, но и в тебе, праведник. Ты же меня знаешь. Ты же на меня дрочишь. Меня никто не заставлял сниматься, это не было насилием, или шантажом, или нуждой, или растлением в детстве: я сама решила умереть. Пока что для других. Когда-нибудь - и для себя.

***

Жизнь не интересна. Всё, что жизнью называют. Интересно соглашаться на предложения, от которых другие отказываются, и проверять саму же себя: до какой степени разрушения ты можешь дойти, оставаясь человеком? Человека ограничивает его личность. Когда тебя ебëт толпа, на площади, закованную в колодки, как хочет и куда хочет, ты не видишь даже, кто и куда, личности там, естественно, уже нет. Ты как бы вещь, у тебя нет прав, ты ничего не решаешь. Но с другой стороны всё ровно наоборот. У тебя было право отказаться. Ты решила, вопреки здравому смыслу, вопреки инстинкту самосохранения, согласиться. Отвращение ведёт к разрядке. Отвращение - то, что я испытываю к жизни. Меня в ней нет. После нескольких часов съемок, когда тело ноет и болит, гениталии похожи на отбивную, и вообще ты вся, как густой туман, а не человек - о, только тогда ты чувствуешь себя Богом. Вот зачем Иисус пошёл на казнь, братья и сестры. Чтобы сбросить с себя жалкую, скованную мелкой моралью и страхом её нарушить, человечью жизнь.

***

Моя гордыня - что, как я, не может большинство моих коллег. Пытаюсь избавиться от личности, а личность вертится и крутится, и изворачивается, чтобы найти, в чëм она-таки круче. Хитрая, тварь. Я плавно ухожу в раздел "совсем жесть". Там, где иглами и ножами не удивишь. Чем дальше захожу, в табу, тем больше мне нужно. Куда ведёт меня моя ненасытность? Насколько глубока кроличья нора, или чёрная дыра, или вагина, не знает никто, кроме её обладательницы.

***

Феминистки радикального толка считают, что порно нужно запретить. Оно, мол, унижает женщин. Да, унижает. Но как одно с другим связано, непонятно. И не одних только женщин, мужчин оно тоже унижает: ровно до уровня гениталий. В порно все равны. Запретить порно - то же, что запретить еблю, невозможно, пока есть камеры (и мы не в постапокалипсисе). У радикалок выходит, что даже обычные отношения с мужчинами унижают женщин. Невозможно везде видеть нечто, им не будучи. Как люди на диете везде видят еду. Радикалками, видимо, становятся самые униженные из нас.

Я себя униженной не ощущаю. Ну да, у меня возбуждение связано с отвращением, что теперь поделать. Ещё в той же связке насилие, толпа и смерть. Фетиши у всех разные... Фетиш, кстати, изначально - это священный предмет. У первобытных людей фетишизм появился следом за тотемизмом - верой в предка-животное, общего для всего племени, и анимизмом - верой в души, живущие в теле, и духи, живущие самостоятельно. Фигурка медведя - это фетиш. Византийская икона - это фетиш. Ступни Умы Турман в "Убить Билла" - тоже фетиш, но не социума, а одного человека по имени Квентин. Мы забываем об истории слов, а зря. Если фетиш остался только в сексе, то секс - единственное место, где осталась святость.

***

Мои родители были правоверными католиками. Я о том времени, когда у меня были родители. Мы давно не общаемся. Единственный человек из семьи, с кем я общаюсь, также, как и я, будто бы из другой семьи. Когда он говорит, его хочется слушать. У него много интересных идей. И вообще, когда он где-то неподалёку, недолго передумать, в решении быть мертвецом, а потому я общаюсь с ним меньше, чем хотелось бы. Думаю, он из немногих, кто не смотрит на меня, как на тело. Если в этом мире существует человек, противоположный отвращению, то это Курт.

Понятия не имею, как ему удалось выяснить, где я живу. Пришёл, стоит в дверях, смотрит. Так смотрит, что мне хочется сквозь землю провалиться. Пытаюсь считать его маленьким. Пытаюсь считать его мальчиком. Хотя он почти на голову выше меня ростом, и внешность имеет такую, что обдрочиться можно. Не мне, естественно, а тем, в чьи фетиши входит внешность. Я, в этом смысле, слепая. Стоит, смотрит, говорит: «Привет». Будто не знает, что у меня в жизни изменилось. Я говорю: «Привет. Заходи». Заходит, слегка опасливо, будто по углам прячутся ряженые полицейские, вооружённые фаллосами плюс сайз. Это меня веселит. Обычная съемная квартирка, без изысков, довольно маленькая. Проходим в комнату, там диван и балкон, можно закурить, чтоб сбавить нервяк. Закуриваю. «Как ты меня нашёл? - спрашиваю, чтобы спросить. - И... зачем искал?» Он отвечает: «Найти повезло. У друга связи. Искал, потому что ты важный человек, тупица». Он впервые так меня назвал. Удивляюсь. Видно, что нервничает. На щеках желваки дергаются. Родинки на шее в ряд. «Важный. Хорошо, - не знаю, что сказать. Любой ответ будет фальшивым. - Это глупо. Я почему-то знала, что ещё увижу тебя. Хотя других не собиралась». Он, похоже, злится, но скрывает это, от меня и от себя. «Я не другие», - тихо, и веско, и смотрит - в глаза. Он редко так смотрит, больше уводит взгляд. Глаза - тёмные, тяжёлые, а сам - тëплый. Не только кожей, сам по себе. Каштановые волосы, с золотинкой, ресницы тоже на концах позолоченные. Теперь взгляд увожу я. Мне впервые с ним тяжело. Как будто чернуха, которая вывела меня из вонючего социума, отрезала меня и от него тоже. (Мой отец дорожил мнением социума так сильно, что говорил: не режь себя, пожалеешь, что люди будут думать.) «Конечно, - говорю я, - конечно, ты не другие. Я рада тебя видеть». Злость уходит. Улыбается. Открывает руки, обнять, немного неловко, непривычно. Отвечаю, может, даже слишком поспешно. Наверное, кофе много выпила, что трясёт. Он знает, кто я. Он всё равно меня принял. «Тебе лучше? - спрашивает. - С тех пор как ты освободилась». Удивляюсь. Я в таких выражениях не думала. «Думаю, да, - отвечаю. - Лучше. Могу делать, что хочу, ещё и деньги платят. А тебе - лучше?» Смеётся. Сидим на балконе, на диванчике. «Конечно, - говорит, - лучше. Небытие уже не занимает всю мою голову. Мне нравится учиться. Я, похоже, поступил, куда надо». Это круто, говорю я. И думаю: я-то уже не поступлю, куда надо или не надо. Утешаю себя: мне не надо. А ещё: не твоего он полёта птица, Курт Чилвелл. То, что он тебя принимает, как есть, блудница вавилонская, уже повод ноги ему волосами утирать. Ууу, папочка, ты был бы доволен, если бы знал, как хорошо я, падшая, помню Библию.

***

У Курта есть друзья. У меня, кроме Курта, друзей нет. Есть коллеги, знакомые и эпизодические ëбушки, обоего пола. Все хорошие, но не близкие. Я спешу попробовать вот вообще всё, что только можно, что человечество решило заклеймить. Завожу короткий роман, не затем, чтобы влезть в отношения, а чтобы из него изменить, и ощутить, каково это. Да, я бессовестно пользуюсь людьми, чего уж. Изменять прикольно, но точно не стоит того, чтобы за этим влезать в отношения.

Меня пытаются отговорить от моей работы, те, кто воображает, что что-то в ней смыслит. Те самые феминистки, с одной из которых я пыталась во что-то вроде свободной связи. "Свободная связь" - тот ещё оксюморон. Это, говорит, эксплуатация. Какой бред. Эксплуатация, по мне, это когда ты обязан эмоционально обслуживать человека в обмен на секс. Моя работа - честная. И гораздо чище легальных обменов жидкостями. Между прочим, в порно - самые здоровые, в венерическом смысле, люди. С этим строго. Постоянные проверки. Секс в кадре чаще всего без презерватива (в отличие от приватного, тут я ужас какая дотошная). Попробуй, приди, подцепив что-то, тебя просто не допустят. Ну, это если сниматься нормально, у студий, а не подпольно. Что творится в подполье, судить не берусь. Кто чистый, кто грязный, большой вопрос, если так задуматься.

***

Мне двадцать, а у меня уже карьера. Меня узнают. Специфическая, конечно, с моими навыками в Гугл не берут, но мне туда и не надо. Я пыталась отказаться от общества, а попала в самую его гущу. Хожу на вечеринки, где всё можно, нацепив чёрный браслет: меня, мол, не трогать. Не люблю ебаться без договоренностей. Секс вне работы разонравился мне совсем, его всё меньше и меньше. То какой-нибудь гений, перебрав, отказывается от презика, и приходится читать ему лекцию вместо его мамы, о существовании заболеваний (и какой уже секс, если он тебе сын, у меня нет стояка на детей), то спутник вечера решает, что, если он видел тебя в каком-то жанре, у тебя каждый день должно быть к нему настроение. Нет, - вот сюрприз - это не так. Пробовала эскорт, бросила. Это уже не об искусстве и не о преодолении границ, а тупо бабок телом заработать. Мне такое не близко. Когда на меня направлена камера, я вообще не о бабках, и не о теле, я о себе, о жизни и всех, с кем на данный момент её разделяю. Можно даже сказать, что меня возбуждает камера. Как инструмент исследования. Как бесстрастный свидетель моих безумств, и экстазов, и выходов в свет. Раздвигаешь полужопия, крутишь задом, нога влево, нога вправо, сзади - камера. Течëшь. Не обязательно, кстати, в прямом смысле: психическое и физическое возбуждение не всегда приходят одновременно. Для таких случаев существует смазка. И стимуляция. У японцев в порно-сфере с этим хорошо, они вульве уделяют много времени, прежде чем что-то в неё вставить. Извращуги, но грамотные. Манипуляции над моими гениталиями мне тоже доставляют. Я будто бы одновременно субъект, пришедший на съёмки, и объект, ниже пояса, который я же на съёмки принесла, снимать. Мне нравятся разговоры, демонстрация, ожидание, когда уже действо-то начнётся. На меня смотрят - меня хотят - я существую. Сильная связь. И совсем не свободная. Я действительно сексоголик. Признаю. Работа в секс-сфере подразумевает, что трудоголик тоже. А это уже компульсии: бегство от чего-то, вроде боли, например. Курт, мой единственный друг, предлагает сходить к психологу. Я не считаю, что это нужно. Вдруг, сходив к психологу, я решу, что мне не хочется больше жить за гранью? Обратной дороги нет.

***

Пишу всё реже. Когда вспоминаю. Или не хочу забыть. Происходит многое. Курт вчера ходил со мной на вечеринку. Он редко пьет и мясо не ест, и я вообще не понимаю, как такому человеку может быть со мной интересно. Но он до сих пор звонит, пишет, приходит, и вот, пошёл со мной, посмотреть, как говорится... показать нет, он не показушник, в отличие от некоторых. Был вежлив, как английский джентльмен, рукава закатал, чтоб чёрный браслет было видно. Мы сели в уголок, наблюдали за шоу, разговаривали. Так тепло было. С ним, как в пузыре: вокруг море, страшно, можно захлебнуться, но там, где мы, там безопасно. Ловлю себя на том, что хочу до него дотрагиваться, случайно и специально, без особой нужды. Надо же, таких извращений в моей жизни ещё не было, к брату подкатывать. Да нет, конечно, что за чушь. Не подкатываю я. Просто выражаю что-то. Какие-то, наверное, эмоции.

***

А сегодня один из коллег сказал, что я холодная. Хэй, чувак ты мне член в жопу только что вставлял (не безрезультатно, кстати, я кончила), а теперь холодная. Надо же. Я спросила, почему. Он ответил: «Ты в себя уходишь, когда трахаешься. Как бы не здесь, а далеко». Я сказала: «Интересное наблюдение». Что-то ещё пошутила. Все посмеялись, съемочная группа. Курили, разговаривали. Вопреки расхожему представлению, порноактеры общаются не ближе, чем обычные коллеги. Как повезёт: где-то хороший коллектив, где-то не очень. Думаю, он в чём-то прав, я действительно не коммуницирую с партнерами эмоционально. Отсюда и обезличенность. У меня эмоции отдельно, ëбушки отдельно. Поэтому мне так легко даётся всякая жесть.

Я практикую её, но я - не она, а то, что за её пределами. Я тот самый сабспейс, когда организм думает, что ты умираешь, и впрыскивает гормональный коктейль эйфоретиков, чтобы умирать было приятнее.

***

Попробовала вебкам, и затянуло. То же порно, тоже шоу, но ты в кадре, чаще всего, одна. Ну, и секс-игрушки, конечно. Куколка, которой можно управлять. Ничего не нужно, кроме тебя, комнаты с кроватью, ноутбука и что там тебе нравится, в себя и на себя. Я обнаружила, что и без эскорта можно нормально зарабатывать, если продавать уже отснятый контент. Осваиваю снепчат, онлифанс. Пока есть тело, есть и дело. Прям интересно даже стало, придумывать образы, сюжеты. Что-то новенькое. Больше свободы самовыражения. У меня имидж: мелкие косы, косуха и косяк. Косая немного, зато с моськой повезло.

***

Мне сделали предложение, от которого невозможно отказаться. Курт предложил съездить куда-нибудь отдохнуть, в тропическую страну. Без учёбы и работы, на недельку. Я еду с ним и его друзьями. Это капец как странно, но интересно. Он меня с ними познакомил. Пол Ватсон - тот самый "друг со связями". Законченный меланхолик, выражающий свою меланхолию в музыке. Он играет на гитаре и неплохо поёт. Знакомых у него действительно полгорода, не то потому, что местный, не то потому, что отец - местная шишка. Что он забыл в педагогике, непонятно; поступил, скорее всего, назло отцу. У него чёрные шутки, и он выглядит, будто сбежал из корейского бэнда, хотя сам не азиат, а наоборот, большеглазый. Бэт Ньюмен - не девчонка: учëнка. Такое чувство, что она читала всё, что можно было прочитать, но не понтуется, для неё это в порядке вещей. Она, похоже, бунтует, но несколько слабее, чем могла бы. Например, ей хочется больше узнать о моей работе, и вообще не всё так просто, в её сексуальных вкусах (у меня чуйка на эти дела), но она не даёт себе воли их узнать. Ребята оказались максимально здравыми: «Порно, о, прикольно, а мы вот педики, начинающие, правда». Собственно говоря, чего ещё стоило ожидать от друзей Курта.

И вот, мы летим в Индию. Я пока слабо представляю, как мы там будем жить. Я не была в Азии раньше. Но я почему-то совсем не переживаю. Там будет Курт.

***

Мы здесь уже неделю. Купались в море. Море для океана - как залив для моря, маленький выступ. Хожу в тёмных очках, чтобы не узнавали. Ношу повязку для волос. Сюда приезжают быть дикими. Мне дикости, в прошлом, хватило. Смотрю вокруг, как старуха на утреннике. Эти мальчики и девочки во взрослых телах приезжают сюда, думая, что никто не знает их, и не узнает, "что было в Вегасе". Заплетают дреды, покупают лёгкую, хлопковую одежду, вязаные лифчики, короткие шорты. Курят дурь, которую предлагают на каждом углу, нюхают, колятся, ебутся с кенийскими проститутками, цепляют спид, охуевают, и остаются на сезон дождей, когда тут душно, дымно и зелено, и вылезают твари земные, страшные, но не страшнее человека. Бедные, бедные мальчики и девочки. Кому-то везёт больше, кто-то умудряется ничего не подцепить. Они везут домой, в Европу, только яркие воспоминания. Бэт посматривает на местных взглядом голодной кошки; теперь мне понятны её предпочтения. Парни не видят. Незаметно кладу ей в карман полиуретановые презервативы: аллергия на латекс не так редка, как принято считать. Вряд ли воспользуется, но мало ли. Бэт учëнка, а не девчонка. Слишком силён контроль.

***

Чем старше я становлюсь, тем больше мой мир сужается. Вечеринки утомляют. Алкоголь не веселит. Единственное, траве я рада всегда. От неё чуть лучше. Курт и его друзья одержимы мыслью о другом человечестве, о том, какими мы могли бы быть. Они говорят: нет, это не наша природа, это наша болезнь, то, что тут происходит. Её можно вылечить. Я не согласна. Меня ничем не удивишь. Даже тем, что мы, все вместе, отравились, а Курт, единственный, нет, хотя ел то же, что и мы. Что белых то и дело норовят ограбить, и для местных даже я белая. Впервые в жизни. Но, если бы им удалось доказать, что не люди такие, а где-то на пути эволюции с нами случилась ошибка, и её можно исправить, я бы удивилась. Впервые в жизни. Вряд ли им удастся. Слушаю и улыбаюсь. Когда Курт воодушевлённо что-то рассказывает, его хочется слушать, что бы он ни говорил. Раньше я говорила, а он слушал. Теперь наоборот.

***

Сидим на берегу, вдвоём, ребята спят. Раннее утро. Если вытянуть ладони перед собой, будет видно, что руки трясутся. Ноги сложила по-турецки, штаны широкие (тоже прибарахлилась), курю сигарету. Курт, в таких же штанах, ноги подтянул к себе, и смотрит в горизонт. Я крутила эту фразу столько раз, на разные лады, и никак не решусь её сказать. «Ты никогда не думал, - без предисловий, без ничего, - что наши матери не родные сестры? Они совсем не похожи». Поворачивается на меня. Смотрит, пытаясь понять, к чему я это. «К сожалению, - говорит, - я видел их свидетельства о рождении. - Всё, фиаско. - Но ты права, они действительно не похожи». Решаю идти до конца. Чего уж, терять мне нечего. «Хорошо бы свидетельства были подделкой, да?» Теперь прикинуться тупицей будет ещё сложнее. Курт смотрит прямо на меня. Я подкуриваю от старой сигареты новую. Она потрескивает, ссыхаясь от жара. Хрустит гвоздика. «Это было бы прекрасно, - говорит Курт. Продолжать боюсь. Меня в жизни так не трясло. - Но я не думаю, что даже в этом случае ты бы бросила свою работу. Ты слишком её любишь. Даже зависишь от неё. Я ничего не говорю, нормальная работа, но своя специфика в ней есть. Я так не смогу», - от прямой речи у меня падает всё, и прямо в живот, вниз. Не "не смог бы", а "не смогу". То есть... Это вообще не похоже на похоть. Это похоже на что-то, чего никогда со мной раньше не было, поэтому я не могу это назвать. «А если бы я её всё-таки бросила? - настаиваю, выгнувшись в его сторону, как змея. - Гипотетически». Он уже совсем не понимает, какого чёрта я несу. «Алия, ты серьёзно или шутишь?» - спрашивает, тише, чем обычно, хотя он и обычно тихо говорит; почти шёпотом. «Я не шучу», - так же тихо.

Что бы было дальше, если бы это происходило в реальности, а не только лишь в моей голове? Облом века? Секс на пляже? Я ничего не сказала. Мне есть что терять: единственного друга. Я сидела, с ногами по-турецки, и курила, и смотрела на него, а он смотрел в горизонт. Мало того, что кузина, ещё и traviata, ещё и потенциальная самоубийца. Я слишком уважаю Курта, чтобы такое ему предлагать.

***

Как-то раз мы ехали на байке (мы тут ездим на байках), и остановились на мосту. Справа открывался восхитительный вид. Река, а посреди реки - красные острова с зелёными джунглями в глубине. Курт сказал: я не смог проехать мимо. Я сказала: вот бы затеряться там. Мы стояли над рекой и просто смотрели на эти острова. Пишу, чтобы не забыть, хотя забыть нереально.

***

После того эпизода, на берегу, я не могла снова стать весёлой и с трудом сдерживала слëзы. Моя жизнь, и без того неизбежно стремящаяся к смерти, покатилась к ней под уклон. Бэт спросила, что со мной. Хорошая, милая Бэт. Я ответила: мне будет грустно без моря. Она погладила меня по плечу и сказала: мы вернёмся сюда, я уверена.

***

Не могу оставаться на месте. Не могу находиться дома одна. Выскакиваю на улицу и иду, просто куда-то. Надеваю наушники и езжу, с музыкой, в автобусе. Кутаюсь, чтобы не узнавали: очки, кепка, арафатка. Могу весь день так прошастать, впустую, без толку. У меня в груди дыра. Пустота на месте моего тела. Я не знаю, можно ли этому помочь. Всё серое, бессмысленное. Как будто всё, чем я была, долго болело, так долго, что устало болеть, и теперь просто ждёт, когда его, наконец, прикончат. Не кончаю. Физически, кстати, не кончаю тоже. Для меня это ужасно нетипично, и просто ужасно. Обошла всех врачей: гинеколога, эндокринолога, невролога. С организмом всё в порядке. Продлевать его желания нет.

Могу дрочить полчаса, чтобы кончить, но всё же дохожу до результата. Нет, сука, так легко я не сдамся. Ещё посмотрим.

***

Это было два года назад. Меня всё ещё всюду зовут, я так же молода и, вроде, ничего такая, но я уже не хочу. Снимаюсь всё меньше, в выборе всё капризнее, предпочитаю вирт. Поныла, пострадала и взяла себя в руки: поступила в университет на факультет философии. Сама. В шоке была с себя, не передать, в каком. Если у меня получится уйти с обратной стороны Луны, я попытаюсь поговорить с Куртом. Пока мы общаемся, будто ничего не случилось (ничего ведь не случилось, в реальности). Правда, реже, чем раньше. Он, кажется, понимает. Ему тоже со мной сложно.

***

Дошло, зачем пишу. Не пишу почти ничего, кроме того, что не с кем обсудить. Самую, так сказать, сердцевину. Может, однажды она пригодится. Если я отъеду, так с ним и не поговорив. Он работает с детьми. У него проклятая работа. Дающая фальшивую надежду на будущее. Бэт в научном центре, проводит опыты. Пол играет на гитаре, записывает музыку, даже завëл ютуб-канал. С недавних пор они, все трое, Курт, Бэт и Пол, решили, что их идея, с изолированным от мира детским домом, не так уж нереальна. У Пола теперь девушка-юристка, изучает международное право (она как-то незаметно влилась в их компанию). Бэт пару раз заводила какие-то интрижки, но надолго её не хватало. И ясно почему, ей белые не доставляют. Что до Курта, я понятия не имею, с кем он и как он развлекается. Насколько меня видно, настолько же его - не.

Я знаю, что он любит рисовать, серьёзно увлекается психологией, ему нравятся татуировки, но он никак не может выбрать подходящую, понемногу играет на разных музыкальных инструментах, предпочитая африканские: калимба, глюкофон, джембе. К нему липнут люди, хотя он ничего для этого не делает, и не понимает, с чего они вдруг. Он настоящий, вот в чëм дело. Я знаю его личностью и даже представить не берусь, какой он в реакции. Нет, не буду.

...Так вот, они решили, что, если собрать здоровый штат, всё получится. И ударились лечить кукухи. Все втроём. Курт уже подлечивал, до этого, даже таблетки ел, на первом курсе (у него мамаша - ебучий случай, было бы странно, если бы таблетки не понадобились). Остальные втянулись по мере необходимости. Я над ними слегка стебусь, хотя понимаю, что мне надо бы в первую очередь. Страшно идти. У меня слишком много накосей и выкусей. Дурка, если проглотит, уже не выплюнет. Никогда.

Они говорят: в психиатре нет ничего страшного, как нет ничего страшного в терапевтах.

Они говорят: в антидепрессантах нет ничего страшного, как нет ничего страшного в таблетках от других хронических заболеваний.

Лучше лечить и выздоравливать, чем позволять болезни угробить твою жизнь (не считая жизней окружающих). Я киваю и согласна, но никуда не обращаюсь. Еду в такси, пьяная, из бара, где зацепила симпатичную девочку, домой, ебаться. Вот моё лечение.

***

Учиться мне нравится. Меня узнают, и я не защищена от комментариев, но мне по большей мере пофиг. Преподаватели делают вид, что не дрочат, за что я им очень благодарна. Я знакомлюсь с людьми, которые жили, думали и умерли, и учусь думать сама. Родители хотели заставить меня учиться, я отказалась. Смогла только, отказавшись от родителей, начать учиться. История человечества - история ошибок.

***

Живу в своей квартире, но, бывает, захожу в общагу, к одногруппницам. Их две сестры, Шайла и Майя, с кем мне нравится коммуницировать. Они заядлые театралки и синеманки; я в жизни столько не смотрела представлений, сколько с ними. Похожие внешне, разные по характеру. Шайла тусовщица, Майя тихоня. Хотя я сильно их старше, с ними интересно. Не похоже, что возраст что-то решает.

Стою на этаже, на балконе, курю. Вообще там курить нельзя, но я курю. Со мной девчонки, и ещё пара лиц, с этажа. Я слегка надутая. Вдруг слышу, что меня сверху как будто бы кто-то зовёт. Свыше, как боженька, но человеческим голосом. Смотрю наверх, перегнувшись через парапет, и чуть ни падаю: вверх ногами, но как будто Курт. Его здесь быть не может, очевидно. Говорит: «Привет, Алия». Неуверенно отвечаю: «Привет». Голос не тот, ветер уносит слова. «Спускайся, - говорю. - Ты капец как похож на моего знакомого». Спускается. Нет, не Курт. Я говорю: «Показалось». Улыбаюсь. Он тоже. Улыбка приятная. Спрашиваю: «Как тебя зовут?» Откуда меня знает, неважно. Он отвечает: «Тайлер». Реально похож, но не так, как вверх ногами. Голос сильно другой, ниже и басистее; у Курта голос хрусткий, как осень. Я говорю: «Тайлер, у меня к тебе просьба, может быть, немного странная. Можешь, пожалуйста, подняться ещё раз, на этаж, и посмотреть вверх ногами?» Усмехается, но делает, как я сказала. Мне двадцать пять, ему на вид около восемнадцати, и он сто процентов спускал на мои видео. Смотрит сверху, кувырком: «Ну что? На что похоже?» На то похоже, Тайлер, что у меня мозги поплавились. «Да, - кричу, через ветер, - то, что нужно. Спускайся». Свидетели угорают. И сверху, с его этажа, и снизу, с моего. Шайла любопытствует: «А на кого он всё-таки похож?» Майя молчит. Укуренная Алия - горе на этаже. Курю сижку, никого не трогаю, а тут такое. «Не так уж сильно, - уклоняюсь от ответа, - на друга детства». Тайлер спускается ещё раз. Хихикает. У его ровесников только-только вышли из моды шутки про многочлен. Наверное, возраст всё же что-то значит.

***

Дело ведь не в копии. Мне нужен оригинал. Я снова злюсь, так сильно, как могу. Прихожу в общагу чаще. Разговариваю с Тайлером больше. Он тоже во мне заинтересован. Подкатить не пробует. Ему действительно восемнадцать. Я смотрю на него, прищурившись, и вижу Курта, каким застала его, когда меня сослали к тётке, внешне. Поведение сильно другое. Курт был закрытым, немногословным, редко смотрел в глаза, из него приходилось вытаскивать то, что он думает (мне хотелось говорить с ним, а не произносить речи). Тайлер общается свободно, выражается прямо, вырос в семье с отцом, матерью и собакой, причём родители на редкость дружные, а значит, не разрушили его так, как нас. Волосы у него менее вьющиеся и более пепельные, кожа холоднее, родинок меньше. У него красивый смех. Он любит комиксы.

***

В один день я не выдерживаю. Захожу к нему в комнату и закрываю за собой дверь.

Комната, как комната: две кровати, плакаты на стенах. Я готова ко всему, в этой ситуации, когда убираю волосы на одну сторону, подхожу к Тайлеру, сидящему на кровати, и, в ответ на его недоумение, целую в губы. Поцелуй показывает, понравится ли тебе ебаться с человеком, или нет. Судя по всему, понравится. От защуривания глаз возвращается тряска, мозг думает, что он - не он. В том и смысл. Тайлер отвечает мне. Оторвавшись, говорит, с нервной усмешкой: «Ничего себе. Я и не надеялся». Я говорю: «Молчи». Сейчас молчи, друзьям своим молчи. Понимаю, что пользуюсь им, его молодостью, харизмой и темпераментом, но он ведь совсем даже не против. Я забираюсь на него верхом, целую ещё раз, волосы сбиваются, закрывают нас от тех, кто мог бы нас увидеть, если бы зашёл. Будь мы картиной, от моей грудной клетки вниз, по животу и лобку стекали бы горячие потоки, ярко-красные. Он опускает руку мне на задницу, несколько неловко, будто не веря, что можно. Снимаю майку, через голову, кидаю на пол. Можно. Лифчиков я не ношу. Трогает грудь осторожно, закругляя пальцы вокруг соска, выдыхает. Тяну его футболку вверх, он поддаётся. Грудь гладкая, приятная. Смотрю, защурясь, прости, Тайлер, не могу прямыми глазами, иначе магия разрушится, распадётся, как атом в чёрной дыре. Чуть назад. Меня трясёт, когда я расстегиваю ему ширинку. Дотрагиваюсь сначала рукой, чуть вверх, чуть вниз, кожа члена мягкая, на женском теле такой нет, её приятно гладить. Беру в рот, веду языком снизу вверх, со слюной, как змея, перебирая, и насаживаю рот сверху вниз. Пещеристые тела под кожей набухли, стали жёсткими от притока крови. Головка нежная и мягкая, её легко поместить в горло, если правильно выбрать угол. У него оптимальный размер, самый что надо, ни больше, ни меньше, с небольшим загибом вверх. Он говорит что-то вроде "блять" и "охуеть", и "Алия", сползает ближе ко мне, по кровати. Я не настроена на предисловия. Резко прекращаю сосать, поднимаю юбку, сдвигаю трусы и сажусь на его член, сверху. Натекла достаточно, не надо ни слюны, ни смазки. Он не пытается активничать, отдал инициативу мне. И правильно. Трогаю клитор, через капюшон, прижимая. Двигаюсь больше вперед-назад, чем вверх-вниз (не сбежать, не сойти, вечность буду на нём сидеть). Чтобы кончить, мне нужна минута. Скорострельно получилось. Пульсирую. Кусаю левую руку, пропуская стон.

Теперь он готов проявлять инициативу. Нужно отдать должное, знает, как надо. Ебались мы в разных позах, и раком, и боком, и у окна. Людей там не было, но даже если бы и были. Он кончил мне в рот, сидящей у его ног, вверх лицом, как собачка. Это было что-то противоположное работе: импульсивно, без свидетелей, и даже, о, господи, без презерватива. Я проглотила, показала ему язык и улыбнулась. Он тоже. Он сказал: «Ухх, это было круто». Я сказала: «Да, не буду отрицать». Мы посмеялись, оделись, скурили по сижке, открыв окно, после чего я просто ушла. «Молчи, - сказала, на его попытку заговорить. - Ничего не было». Оказавшись дома, я сидела минут тридцать, пялясь в одну точку. Глупости, такие глупости. Теперь ещё и мальца привлекла, в своё безумство. Камеры нет, потому и пишу. Фиксирую: было.

***

Тайлер не побежал за мной. Он ждал, что я сделаю. Если бы побежал, я бы побежала от него; таков закон. Я не смогла удержаться. Я снова пришла к нему в комнату. Он всё же спросил, чего я от него ожидаю. Я ответила, что ожидаю хорошо поебаться, и дружбы, если таковая получится. Он согласился, что ебаться действительно здорово, и на дружбу оказался согласен. Лупились прямо на полу. Ненадолго мне стало легче. Я даже не пью таблетки. Это полное безумие.

***

Сегодня я упала. Просто шла, и упала. Ничего не болело, просто перестала видеть, слышать и дышать нормально, так, будто ударили сразу в уши, глаза и грудь. У меня и раньше была нехватка воздуха, забывала даже, как делать вдох и выдох, но падать - это слишком. Прохожие вызвали скорую помощь. Меня привезли в больницу. Что случилось, говорят. Упала, говорю, вот. Дышать трудно, говорю. Куришь? Курю. Давай обследуем, говорят, твои лёгкие. Давайте, говорю. Врач заходит, сижу, жду его, как бы лучше, но как бы туман. Он говорит: мне жаль. Говорит: у вас рак. Я сказала: спасибо. Мне сказали: чего спасибо, надо лечить. Я сказала: спасибо. Спросила, сколько у меня времени. Слушать, что может быть больше, не стала. Вышла из больницы и закурила.

Никакой химии не будет точно. Поздно. Я первым же рейсом вылетаю в Индию. Там Курт. Хочу увидеть его, пока ни развалилась. Не удалось уйти от порно, вырасти социально, ещё и подыхаю, везде провал. Собираюсь покончить с собой, когда вернусь, осталось только выбрать способ. Испытываю почему-то облегчение. У меня итак не было будущего. Только прошлое. Что бы мне в запальчивости ни казалось. Будущее есть у Курта. Они с ребятами строят дом, почти достроили. Отец Пола умер, оставив ему много денег. Теперь их идее ничто не препятствует.

***

Дом достаточно большой для жизни, и не похож на приют. Курт выходит ко мне, когда я добираюсь. Стою с рюкзаком, он идёт навстречу. Моргаю, слëзы собираются. Стряхиваю их: ещё чего. «Алия, - говорит (сто лет не слышала его голос, не видела его лица, почти забыла, как он выглядит), - привет, сестричка». Повторяю "привет" несколько раз. Вся моя история, с Тайлером, кажется шуткой. Не так уж они и похожи. На Курта никто не похож. Обнимаю его так, будто хочу задушить. Похоже, в последний раз. «Я на пару дней, проведать, - усмехаюсь, неловко раскидываю руки, - сюрприз». Сияет. «Ну и отлично, - он правда рад меня видеть, он не знает, что я творю за его спиной, с его образом. - Пойдём, я тебе всё покажу и со всеми познакомлю». Любые другие люди, кроме него, для меня фон, но для него это важно, поэтому пускай.

У них уже двое детей, мальчик и девочка. В доме не хватает нескольких спален. С ними две няни, Наташа, русская, и Аванти, метиска из Непала. Девчонки получают деньги, за свою работу, в отличие от основателей. Обе они не сильно переживают, что живут здесь постоянно. Скорее, наоборот, рады оставить прошлое в прошлом. Джилл Уэст, девушка Пола, теперь Джилл Уэст-Ватсон. Они расписались по-тихому, без церемонии, для упрощения бумажных дел. Симпатичная. На Пола смотрит, как кот на валерьянку.

***

До меня потихоньку доходит, что это реально всё, конец. Все мои попытки были тщетными. Сидим на террасе, с Куртом, я курю. Хочу рассказать ему, про рак, но не могу: заставит лечиться. Хочу рассказать ему, что мне только и хочется, что трогать его и с ним говорить, но не могу: испугается ещё, отвергнет. Изображать инцест, в сюжетах порно, легко, в жизни всё иначе. Да и поздно уже. Сидим, говорим вполголоса, о том, как они тут обживаются, про сложности с местными, про детей. Курт рассказывает про Фалеса, какой он славный, как быстро всему учится. Про Аишу, что она иногда напоминает ему меня: ласковая, говорит, как котенок, хотя совсем кроха, казалось бы, откуда там характер. Когда он про них говорит, у него даже лицо меняется, ему правда важны эти дети, заготовки человека. Он красивее, чем солнце, и на него также невозможно смотреть без слëз.

***

Приехала на пару дней, осталась на неделю. Не могу уехать, не могу остаться, не могу позволить ему видеть, как я рассыплюсь. Пусть запомнит меня живой. Боже, Курт, если бы я только могла сказать тебе - то есть ему сказать - как он мне важен. Я пытаюсь сказать. Шучу, что из нас вышла бы отличная банда. На большее мой язык не способен. Поговорила с Бэт, про её фетиши даже поговорила. Когда я сказала, что вижу, она разрыдалась. Ей с детства внушали, что мы, белые, элита, а вот они... Она уехала с острова, нашла парня-индуса, на которого смотрела уже очень давно, и нашла способ где-то с ним уединиться. Я рада, что она смогла преодолеть свой страх перед собой. Когда вернулась, это была очень спокойная Бэт. Я никогда не видела её такой. Скорее всего, на время спокойная: подобные расщепления легко не проходят.

***

Я всё же уезжаю. Но не из Индии. Уезжаю из дома, где все общаются, как дома - конечно же, не у меня. Уеду из Индии, и сразу с моста. Терять мне нечего. Скитаюсь по Индии. Люди, как дети. Смешные, нелепые, маленькие. У них много праздников. Краски, ленточки, танцы. Меня здесь никто не знает, деньги у меня есть. Катаюсь от Гоа до Ришекеша. Общаюсь с разными людьми, от уборщиков до гуру, и нет никого, кто мог бы хоть немного облегчить мою боль. Будда сказал: жизнь это страдание. Любое столкновение с жизнью - это страдание. Ты хотел одного, а получил другое. Ты хотел, и получил, и мечты больше нет. Твои заботы о будущем, твои тяготы прошлым, обиды на родителей, отвращение к себе, неуемный темперамент, мысли про двоюродного брата, всё это страдание. Рак лишь одно звено в этой цепи. В конце-концов, я старею, как и все, я меняюсь, я сейчас уже не та, что пять лет назад, я совсем другая, и ту Алию, молодую, горячую (с кайфом трахающуюся на камеру в трейлере с белым чуваком, под наблюдением второго белого, за камерой) уже не вернуть. Её больше нет. Когда она исчезла - я не знаю. Всё исчезает, заметно ли, незаметно. Интересы, чувства, близость, всё потихоньку стирается. Когда заметно, мы страдаем явно. Когда незаметно, фоном. Так или иначе, страдание неизбежно. Смерть неизбежна. Одно только искусство даёт нам возможность прикоснуться к вечности. Пытаюсь касаться - еле-еле, кончиками пальцев. Пишу свой дневник, читаю книги, которые давно хотела прочитать. Читаю Достоевского. Он доводит меня до слез.

Когда вернусь, пойду на мост. Кашляю и курю. Благо, здесь с дурью нет проблем. Я почему-то откладываю возвращение: почему? Нет никакого смысла продолжать поддерживать своё существование. Разве лишь из праздного любопытства.

***

Что после смерти, не знаю. Если небытие, то для Курта хорошие новости, он всегда туда хотел. Если перерождение, хорошие новости для меня: есть вероятность, хоть и маленькая, где-нибудь, когда-нибудь, ещё раз его увидеть. Христианская версия не кажется мне убедительной: вечность в блаженстве или вечность в страдании, это как будто ты попал на одну из сторон монеты; а реальность, она всё-таки цельная.

"Блаженство" и "страдание" - это чувства. Чувства существуют во времени. Вечность подразумевает отсутствие времени. Противоречие получается, логическое. Хотя, о чем я. Христианство состоит из противоречий. Тертуллиан, был такой чувак в раннем средневековье, говорил: «Верую, ибо абсурдно». Так с ума и сходят, буквально понимая символические системы. Что мне теперь до чокнутых? Умру, узнаю, как есть. Не узнаю - значит, правы атеисты.

***

Я заметила задержку почти случайно. Почти не удивилась. У меня же рак, чего мне. Ради прикола сделала тест. И увидела две полоски. После того, как прекратила ржать нелепости этих полосок, подумала, что с такими прогнозами, как у меня, шансов не то, что на завершение беременности, но на её даже развитие, крайне мала. И мне вдруг стало интересно, на сколько хватит этой жизни. Своё тело уже не жалко. Как там говорит Курт - эксперимент? Насколько же эта жизнь хочет жить, что зародилась во мне, умирающей! Как те цветы, что прорастают в камне. Убойная история. Хочу рассказать Курту, но не могу. Тайлеру точно знать нечего, он ещё сам дитë.

***

Иду к врачу, здесь, по поводу моего рака. Врач предлагает химию. Я говорю, что беременна. Врач предлагает аборт и химию. Я вежливо отказываюсь и ухожу.

***

Вероятность успеха крайне мала, но если получится, хоть какая-то часть меня - не я, а мой крестраж, как в «Гарри Поттере» - сможет остаться с ним.

***

На удивление, выкидыша не происходит. Я каждый день пишу письма, пишу Курту и ребёнку, если тот выживет, пишу и рву, и сжигаю, вместе с мусором. Пластик тоже сжигаю: не хватает наглости выбрасывать его на дорогу, как местные. Озоновый слой разрушается, но хотя бы не многовековое разложение.

***

Кашляю, боль в груди, в глазах темнеет, часто тошнит: пока не критично. Плююсь кровью. Иногда кашляю так, что приходится оставлять дверь незапертой, чтобы моё тело, если что, нашли. Помогает неизбывная моя подруга, марихуана. Без неё было бы нереально это вывезти. Моё одиночество острее, чем когда-либо. Ничего. Скоро всё кончится. Я возвращаюсь туда, откуда начинала: на другую сторону реки. Я стою на дороге и вижу острова, где Курт и его друзья, и везучие дети, везучие сукины дети, нашли приют.

вложенный листочек

Курт! Прости, что ничего не сказала. Есть минимальный шанс, что, сказав, я что-то бы изменила. Если кто-то и может изменить что-то в этом мире, то никто, кроме тебя.

Мне хотелось бы уехать с тобой куда-нибудь далеко, и жить там без всех, и гулять вечерами по берегу, наблюдая закат. Я не знаю, что ещё сказать, о «если бы». Даже это мне даётся с трудом.

Ты говорил: почему, если ты порнозвезда, твоя жизнь обязательно должна быть драмой? Почему бы тебе ни стать той порнозвездой, которой хорошо живётся, и которую, как в её фильмах, ждёт хороший конец? Я смеялась с шутки, соглашалась, но ты прав, у меня в жизни совсем не так. Я не смогла опровергнуть стереотип об искалеченных женщинах, пришедших в порно. С одной поправочкой: не порно меня искалечило, а то, что до него. Порно, или сексуализация своих проблем, помогало мне не свихнуться. Здесь весь диссонанс: моя вагина, горящая воплем "жить", моё сердце, горящее шёпотом, о котором и сказать-то страшно, и моя голова, не горящая, а, наоборот, холодная, наблюдающая за происходящим, как копия копии, слепок с собственного разума, злой гений, нашедший способ бессмертия ценой человечности.

Мой отец презирал женщин и меня, в качестве оной. Чтобы угодить ему, я должна быть мертва: либо физически, либо личностно. Первое, как видишь, легче.

Ты такой же разрушенный, как я. Но ты борешься. Несмотря на то, что твоя мать применяла гестаповские методы допроса, манипулировала, запугивала, заставляла сомневаться в своём психическом здравии, ты не озлобился и не свихнулся. Ты мог бы управлять людьми без усилий, ты знаешь, как, но не делаешь этого. Если кто-то и заслуживает моего уважения, Курт, то это ты. Жаль, что я не говорила с тобой так, пока могла. Мне многого жаль, да что теперь поделаешь.

Не ожидал, что я приведу в этот страшный мир ещё одного человека, на твою голову? Очевидно, нет. Сюрприз! Сохрани её, пожалуйста. Она, балбесина, родилась слишком маленькой, такой крошечной, что мне страшно. Ты не поверишь, но она меня чувствует. Гладит по щеке, когда мне плохо, смотрит прямо, в глазах фокус слабый, а меня узнаёт, улыбается. Я никогда детей не любила. Хотела тебе подарить, ты же их любишь. А тут - нате, не подарок, а личность. Её зовут Йоланди. Она хорошая.

Помнишь, когда мы были ещё подростками, ты говорил о небытие, я о смерти. Мы получили, что хотели, оба. Ты отдаешь себя другим, всего себя. Я умираю молодой и рада, что у меня достаточно ресурсов, чтобы умереть в сознании. (Живой не застанешь.)

Какая-то часть меня верит, что это ещё не конец, что всё можно изменить. Ты придёшь, как Иисус к иудеям, и все беды кончатся, и больше не будет слëз. Пришёл к иудейке, а я - распни его, в себе, а я - уходи, настоящее, уходи, не хочу тебя, хочу умереть. Что ж, мечты сбываются. Рано или поздно смерть приходит ко всем.

Не вини себя ни в чëм. У тебя не было шанса. Это мои решения.

Спасибо, спасибо, спасибо.

Если бы ни ты, я бы жила в темноте.

твоя Алия

ещё один вложенный листочек, маленький

Йоланди! Привет, малышка. У меня не было возможности выжить, чтобы познакомиться с тобой. Можешь злиться на меня (ты наверняка, будешь), но не застревай в злости слишком сильно. Она ослепляет. Попробуй жить так, будто Бог есть. Не тот нарциссический монстр, которого предлагают религии, а любовь, как сущность. Не ищи ответов где-то, ищи мира наедине с собой. Я не нашла, честно тебе признаюсь. У тебя есть бабка и дед, если захочешь познакомиться, к этому нет препятствий. Спроси у Курта. Если ты чего-то не знаешь, спрашивай Курта, я всегда так делала - помогало. Для начала спроси значение слов "нарциссический" и "религия". Я уже дала тебе пищу для ума, да? Не бойся задавать вопросы. Если я не исчезну, то всегда буду защищать тебя, пирожок. Ты нужна этому миру, он тебя не заслуживает, но ты ему нужна, потому что ты - чудо. Фактическое чудо. Шансов выносить тебя было очень мало, но ты есть. И я рада этому. Живи и помни: у тебя всегда есть выбор, даже когда кажется, что его нет.

незнакомая тебе, мама

Курту Чилвеллу лично в руки.