Глава два: первая в мире дочь

Наши дети развиваются каждый в своём темпе. Мы не подгоняем их, мы просто документируем происходящее. Это научный эксперимент. Ну, может, немного личностно окрашенный. Нам важны эти дети. Мы не просто люди в белых халатах, мы матери и отцы. Нам с большим трудом удалось взять совсем маленьких детей, которыми ещё не завладела травма брошенности. Когда ребёнок кричит, и к нему никто не подходит, он усваивает, что мир безразличен к нему, и формируется иначе, чем другой, к которому подходили. Мы подходим. Поэтому нас столько, вокруг полудюжины младенцев. Ими всё время должен кто-то заниматься. Иначе выходит, что это просто детский дом, а не первый в мире дом, где детьми интересуется достаточное количество достаточно безопасных взрослых. Каждый из которых прошёл терапию. Которому можно доверять.

Я смотрю на Фалеса, спящего в своей кроватке, и думаю о том, как он вырос, с тех пор, как я впервые его увидел. У него светло-русые кудряшки и большие голубые глаза. Он улыбается, когда я подхожу, не просыпаясь: что-то снится. Мать выбросила его сразу после рождения; выбросила буквально, оставив на свалке. Голод и страх кричали во весь рот. Аиша появилась у нас второй. Её родила несовершеннолетняя цыганка, сбежавшая от мужа-тирана. Девочка очень тактильная, ей нравится, когда её берут на руки, гладят. Спит она лучше, если подкладывать мягкую игрушку. Биологические родители Ичиро пытались избавиться от него, увидев родимое пятно, стекающее с плеча на руку. Им оно показалось знаком дьявола. Они отнесли новорождённого к реке и бросили в воду, чтобы смыть грех. Бэт удалось не только спасти ребёнка в последний момент, но и разыскать его создателей. (Её, как она говорит, вело шестое чувство, будто бы это была не она.) Малышка Сара какое-то время лежала, крича, наедине с трупом своей шестидесятилетней матери, вся в слизи и крови. Женщина не выдержала домашних родов. Не смогла даже никого позвать, когда они начались. Жила уединенно. Джилл случайно ехала мимо и затормозила, услышав детский плач. Спит Сара беспокойно. Мне часто кажется, она до сих пор что-то ищет. Элайджа пережил аборт на позднем сроке. У его матери, до него, было шестеро детей, ещё одного семья бы не выдержала. На лице мальчика - шрам, напоминающий об этом. Кожа тëмно-коричневая, шрам розовый. Он любит, когда кто-то из нас читает сказки, слушает их так, словно понимает. Особенно ему нравятся братья Гримм. Милена пришла последней. Не сама, конечно, и не ногами. Её принес отец. Жена ушла от него; мать ушла от дочери. После её ухода ему ребёнок стал не нужен. Он и зачал-то, чтобы удержать возлюбленную. Не удалось. У девочки светлые, почти белые волосы, и тёмные, почти чёрные глаза. Редкое сочетание.

Каждый из этих детей пережил заброшенность и ненужность, также, как и взрослые, взявшие на себя заботу о них. Нам легче оттого, что с нами теперь кто-то ещё более маленький и беспомощный, чем мы сами? Или оттого, что у них, маленьких и беспомощных, есть кто-то большой и сильный, кого не было у нас? Наши взрослые были какими угодно: холодными, агрессивными, непредсказуемыми, дикими, извращёнными, отвергающими. Мы делаем всё, чтобы стать другими. Получается по-разному. Несмотря на все принятые меры, выделяются любимчики. Как ни крути, сильный эмоциональный опыт привязывает взрослого к ребенку: Бэт к Ичиро, Джилл к Саре. Они встретились на грани жизни и смерти, это невозможно просто забыть. Я стараюсь относиться ко всем ровно, никого не выделяя. Я придерживаюсь позиции всеобщего отца - да, я, человек, у которого, можно сказать, не было отца. Отец, значит, справедливость. Отец, значит, умеренность. Схема питания, например, лучше балансирует организм, чем закармливание вкусностями. Вы знаете, как переводить детей с молока на еду? Если у вас есть дети, наверняка, знаете. Я не знал. С шести месяцев к смесям добавляется прикорм, пюре, соки и кашки. В диапазоне с девяти до двенадцати смеси нужно потихоньку замещать. Когда ребёнку исполняется, год, можно начинать вводить в его рацион твёрдую пищу. От полутора лет он ей питается, свободно и непринуждённо. Знала ли это моя мать? Скорее всего. Делало ли это её лучшей матерью? Очень вряд ли.

Я ничего не пишу о капризах, о том, как режутся зубы, о ночных дежурствах. Это всё и так понятно. Оно должно того стоить. Если дети вырастут в людей, а не в тех кого мы привыкли видеть под этикеткой "люди".

В комнату, где спит Фалес и смотрю на него я, прокрадывается няня, Наташа. У неё сердцевидное лицо, голубые глаза, как у Фалеса, и светло-русые волосы. Если смотреть со стороны, Наташа могла бы сойти за его маму. Она в голубом платье в горошек. Руки усыпаны родинками. Наташа сбежала из одной славянской страны, где оставаться стало невыносимо. Она смотрит на меня, её губы почему-то дрожат. «Курт, - тихо говорит она, с чëткой "р", которая до сих пор, спустя годы общения на международном языке, выдаёт её происхождение, - там тебя... тебе нужно спуститься. Пожалуйста. Срочно». Внутренности холодеют.

Я выхожу. Наташа остаётся. Дети не должны быть одни.

***

- Она там, - говорит этот, пришлый. - Она просила найти тебя. - Мы вдвоём, в моём кабинете. Кабинет деревянный, голова моя сейчас тоже. - Она очень больна. - Выдыхает, сильно, решаясь. - Она умирает. - Говорящий одет в шорты и пиджак. Нелепый, как во сне. Говорит, его зовут Тео. Может быть и так. Он действительно чем-то смахивает на грека. - Ты поедешь со мной?

- Да, - отмираю, наконец. Всё это время я стоял, привалившись задницей к собственному столу. Заведя за спину руки, чтобы теребить край ногтями. - Что за болезнь? - Он может врать, говорит мой внутренний голос. Но зачем ему это?

- Рак, - говорит Тео. - Неоперабельный. Если точнее, рак легких. Она поздно его... - От одной сигареты, тающей, подкуривает другую, не прекращая говорить...

- Понятно, - говорю я. - Поехали.

***

Сколько вверх ни смотри, края пальм будут преследовать тебя. Мы переправляемся через реку. Гладь рябит под веслом. Солнце садится за горизонт, ярко-красное, как страсть и страдание. Привязываем лодку. Тео приехал на чёрном вольво, я автоматически сажусь вперёд. Хочется назвать его Хароном: тоже перевозчик и тоже грек, только древний и постарше.

Когда мы выходили из дома, я увидел Бэт, в кустах гималайской малины. Она стригла крону. При виде меня отвлеклась, позвала, узнать, куда я. Я сказал. Бэт позеленела, покраснела и побелела обратно. Совсем как малина. Я сказал, что в лучшем случае привезу Алию к нам, в худшем вернусь быстро. Почему она не позвонила? Почему не звонила так долго? Черт её знает, это Алия. Для неё в порядке вещей пропасть на неопределенный срок. Могла телефон посеять. Главное, знает, где я живу.

Тео-Харон молчит, пока едет по узким улочкам, в жилом секторе, мимо пыльных низких домов, взглядов исподлобья, байков, на которых сидит до пяти человек в ряд, магазинчиков, где сложно купить что-то кроме снеков и чипсов, острых, как толченое стекло. Ехать нам довольно долго, поэтому я, вопросительно глянув на извозчика, настраиваю радио. Машину заполняет звук.

#np Prime Circle - Evidence (Acoustic version)

***

- Ты не знаешь, - говорит Харон, поглядывая на меня искоса, - что у неё есть дочь? - Я сильно удивлён, и не скрываю этого. - Да, есть, - он повторяет. - Совсем маленькая, ей два месяца. Она сказала, что, если что, то ты её отец.

- Она моя сестра. Этого не может... - начинаю было.

- Юридически, - веско добавляет водитель, - ещё как может. Согласишься, не будет трудностей с опекунством. Ты ведь не бросишь ребёнка. Она была в этом уверена.

- Ты сам ей кто? - запоздало уточняю. Чувак в пиджаке кажется настолько инфернальным, что имя и личная история ему как будто не нужны, даже мешают.

- Сосед, - отвечает Тео. У него густые волосы на голове, короткие, и на ногах, чуть длиннее. Шорты джинсовые. Правая нога давит на газ, то сильнее, то меньше, левая, отставленная в сторону, немного дёргается. - Был соседом, в последнее время. Нет, это не мой ребёнок, - отвечает не на слова, на взгляд. - А твой.

- Юридически, - обречённо добавляю я. Мозг пока не догоняет то, что уже, считай, случилось.

- Конечно, - соглашается возница. Жилые дома всё тянутся, сухие и старые, и ни в одном дворе нет палисадника с малиной, как та, что любовно выращивает Бэт. Женщины в ярких одеждах выполняют свою ежедневную рутинную работу. Мужчины сплевывают в пыль. Быстро темнеет. Мы выезжаем на трассу и набираем скорость. Главное, не нарваться на копов. Здесь они штрафуют за то, что ты существуешь. Хотя и с ними есть лазейка: можно просто не останавливаться.

***

Мне хотелось бы сказать, что она не изменилась, но она это сделала. У неё запали глаза, от худобы. Я не видел её около года. Вижу, и режет: отличие: то, что тогда видел, и то, что вижу теперь. Она лежит в сырой комнате без окон, на кровати у стены, разметавшись. Кое-где в чёрных, длинных волосах её мелькают косы, с яркими бусинами, то внизу, то вверху, то посередине. Дыхания не слышно. Стены серые, пол и потолок тоже серые, и даже постельное бельё серое, из-за темноты. На прикроватной тумбе бледно горит светильник, заставляя всё, что в комнате, отбрасывать длинные тени. Я возмущён, и поворачиваюсь к Тео, идущему вслед за мной, по узкой винтовой лестнице: «Почему она здесь? Почему она не в больнице?» - шиплю на него, так тихо, как могу. «Она сама не хочет в больницу», - говорит Тео со смирением праведника. Он сосед ей, а не нянька, я несправедлив к нему, слова вырываются сами. Алия лежит в простынях. Рядом с ней, в простынях, что-то шевелится. Это "что-то" - ребёнок. Под боком. У меня дрожит в груди. Ненароком вспоминаю Сару. Что-то тёмное, ужасное висит в воздухе. Подхожу к постели. Алия лежит, с запавшими глазами, бледная, и не дышит.

Я будто бы в дурном сне, где небылицы следуют одна за другой, а проснуться нет сил. На прикроватной тумбе разверзнут блокнот. Посередине чётко и крупно написано: «Курту Чилвеллу лично в руки». Ручка хрустит под подошвой. Беру блокнот лично в руки. «Как же так, - шепчет Тео, обхватив голову руками, - меня не было всего несколько часов...» Беру лично в руки блокнот. В ушах звенит. Это, похоже, дневник. Перед глазами скачет мелкий убористый почерк. Тео ныряет под кровать и достаёт оттуда пузырёк снотворного. Пустой. «Она, получается, сама. Когда я за тобой поехал, так, видимо, и сразу». Чувак в пиджаке горюет. Голос глухой. Меня от горя отделяет туман. Алия так же красива, как раньше, только не дышит.

- Её зовут Йоланди, - говорит посол смерти, господин Харон, тихо и скорбно. - Девочку. Она её так назвала.

Я не могу смотреть на ребёнка. Я смотрю на Алию. Будто бы, пока я на неё смотрю, она ещё здесь. На тумбочке, около дневника, лежит открытая пачка "кретек" и зажигалка.

От меня отделяется другой я. Тот, что кидается на кровать, как в гроб, обнимает её исхудавшее тело и ревëт в три ручья, и, соплями вымазывая ей лицо, воет, рычит и орёт, подобно животному: отойдите от нас, оставьте нас, вы нам не нужны, Алия, вернись, вернись, моя маленькая, я найду лекарство, отвезу тебя в безопасное место, у нас два врача, они придумают, как спасти тебя. Рвёт на себе волосы от ужаса и отчаяния, и повторяет: почему, почему, почему, почему ты мне не сказала, не приехала, не позвонила даже; почему решила сбежать, не попрощавшись; почему он с тобой был последние дни, не я, а он, чувак без истории, в дурацких шмотках! Пока этот, воображаемый, Курт занимается тем, чем занимается, я стою молча, не двигаясь, и смотрю. Она ещё здесь. Если чуть прищуриться, можно представить, что живая. Просто спит.

***

Здесь покойников сжигают, а не хоронят. Чтобы сжечь покойника, его не задвигают в печь, а складывают костёр. Напротив крематория живут люди. Дым стучится прямо в окна. Местные верят: чтобы душа могла уйти, тело должно быть уничтожено. У христиан наоборот: без тела, в страшный суд, будет некому воскреснуть. Смотрю, как горит Алия Вейл, и понимаю: ничего не изменилось, но изменится, когда догорит. В горле стоит ком. Пахнет палёной плотью. Для кого-то этот запах аппетитный. Я мясо не ем, уже давно. Чую его, как есть.

Когда всё кончено, забираю с собой урну. Держу в одной руке её, в другой ребёнка. Таким составом мы загружаемся в машину к Тео. Он, как и обещал, везёт нас обратно. Горизонт светлеет. Пока мы едем, Тео рассказывает, про себя и про Алию. Они познакомились чуть больше месяца назад. Она заселилась в соседнюю комнату. Несколько дней ходила мимо, трясла косичками. На рюкзаке висел бонг, на груди мелкая, тем и запомнилась. Потом, однажды, спросила зажигалку. Он спросил, как её зовут. Она так и сказала, сразу: «Алия. И у меня рак». Узнала, по её словам, в больнице, перед родами. Тео - цифровой кочевник, как многие здесь, и долгое время не жил в своей стране. Алия делилась с ним дурью, он делился с ней компанией. Он о ней почти ничего не знает. На основании этого я делаю вывод, что он, скорее всего, гей. Она была порноактрисой, причём довольно известной. Спрашиваю Тео о его ориентации. Подозрение подтверждается. Теперь он подозревает меня, и хочет знать, как я узнал. Отвечаю, что почувствовал. И быстро добавляю, что нет, не гейским чутьём, а просто за людьми давно наблюдаю. Такой ответ, похоже, его удовлетворяет, хоть и не совсем. Если она не сказала, о своей деятельности, мне тоже стоит промолчать.

Я рассказываю ему про нашу юность. Как кузина приехала к нам, и мы жили с ней душа в душу, пока не было матери. Говорили про жизнь и про смерть, про греков и «бытие есть, небытия нет». Или наоборот. У Парменида было так, у Алии иначе. Я ощущаю страшную, тянущую пустоту в груди, но не могу её выразить. На груди спит Йоланди. Она, получается, квартеронка. Совсем светлая. Чëрная кожа её деда почти растворилась в череде поколений. Поколения, семья. Когда приходила мать, мы замолкали. Мать была способна на всё. Тео спрашивает, что случилось потом. Я вынужден снова случать это, в голове. Алия сбежала в столицу. Сменила номер, потерялась, отрезала связь с родителями и тёткой. В моём рюкзаке, среди документов - её дневник. Без него я не знаю, что было с ней. Только что было со мной. Я поступил в пед. Встретил Бэт и Пола. Учился, работал, не спал, учился общаться с людьми, обсуждал эксперимент. Я искал её, и нашёл. Она жила, как последний день, каждый, задолго до фактически последнего дня. Давала волю своим саморазрушительным импульсам. У африканских племён шрамы считались украшением и знаком отличия. Сам не замечаю, как прижимаю ребёнка к груди, сильнее, чем нужно. Девочка хнычет, не кричит. Это странно, для младенца, не звать на помощь, при опасности. Может, она, как и её мать, не очень-то стремится выжить? «Всё хорошо, - повторяю ей, баюкая, повторяю себе, - всё хорошо, спи». Теперь у меня есть дочь, сказал чувак в пиджаке, и привёз показать мёртвую сестру, и мы её сожгли. Похоже, у меня шок. Я цепенею при этих мыслях.

Спрашиваю Тео, смотрел ли он фильм «Форрест Гамп». Тео отвечает утвердительно. Я говорю, в принципе, про нас с Алией больше сказать нечего. Кроме того, что мы изначально назывались родственниками. Водитель говорит: понятно. Мы меняемся контактами, на всякий случай, но обоим ясно: никто никому не позвонит.

***

Пополнение в семье встретили хорошо. Заказали ещё одну кроватку, коляску, манеж. За отсутствием седьмой няни я взялся лично опекать новенькую. Бэт и Джилл поняли меня, как никто, но даже им было не понятно, почему я не отходил от ребёнка следующие несколько дней. Я пытался найти в карих глазах Йоланди отражение её матери. Так нельзя, я знал это, нельзя замещать умерших живыми, последние чувствуют это и подстраиваются (особенно когда речь о детях), но ничего не мог с собой поделать. Викки постучалась ко мне на третий день после смерти Алии. Я был один бодрствующий в своей комнате. Йоланди спала на кровати. «Курт, - сказала наша психологиня, заглянув, - можно мне войти?» Я кивнул: конечно, заходи. У всех нас разные терапевты, и все удалённо. Иначе нельзя: профессиональная этика. Поговорить она зашла не как психолог.

До этого заходила Джилл. Обсуждали удочерение Йоланди. Оно обещало быть простым. Потом заходил Пол. Сначала мы с ним молчали. Потом обсуждали абстрактные вещи, чтобы отвлечься. Я был ему благодарен. Бэт заходила несколько раз, крайне взбудораженная. Заявила, что Алия была святая, и всё про нас знала, но не осуждала. Сравнила её с природой, а нас с колонизаторами, закостеневшими в субъектно-объктной парадигме. Было видно, как ей худо. Спросил её, могу ли я помочь. Бэт фыркнула и ответила, что помогать сейчас надо мне, а не ей. Со вчерашнего дня я её не видел. К Марии я сам заходил, с Йоланди вместе, показать. Её мать курила траву во время беременности и после родов, это могло сказаться на ребёнке, но почему-то не сказалось. Джек был в отъезде. Все няни зашли, по очереди. Йоланди им понравилась, лежала, улыбалась, агукала. Даже Том зашёл, сказать, что ему жаль.

Викки тулится на подлокотник соседнего кресла. Ей, вопреки стереотипам о профессии, не нравятся глубокие сиденья. Она говорит: «Я не буду повторять, что мне жаль. Ты знаешь, что это так. Я просто хочу сказать, что мы можем помолчать или поговорить, когда захочешь». Я отвечаю: «Спасибо. Да, знаю». Молчим. Смотрим на Йоланди. Та дышит: живот под клетчатой кофточкой поднимается и опускается. Крошечная, она похожая на куклу. Из наших детей в куклы будет играть, кто захочет, кому это покажется интересным.

- Я часто смотрю на них, - озвучиваю, - просто смотрю, когда они спят. Мне жутко интересно, кем они вырастут. Мы все ведь такими были. Лежали, шевелились себе понемножку, будто от этого был толк. Можно ли было понять, например, по тебе, какая ты будешь, сейчас, глядя на тебя тогда? Какие темы будут заботить тебя. Какие сюжеты тебе придётся проживать. Я думаю: младенец, вот точка сингулярности, - усмехаюсь другому образу: пара кончает друг в друга. - Хотя логичнее было бы вообразить, что сингулярность - до рождения, мне чужда мысль, что сознание может предшествовать бытию. Я думаю, они появляются одновременно. Они связаны. - Умолкаю. Смотрю на Йоланди. Викки смотрит на меня. Йоланди спит. - С какого момента можно считать, что я существую? С момента родов? С первых воспоминаний? С зарождения речи? - Как в эксперименте с обезьянкой и человеческим детёнышем: сначала они развивались одинаково, в одинаковых условиях, потом у человека получилась речь, и он резко пошёл на обгон. - Со способности связно мыслить, про себя, а не вслух? - Вопросы риторические. Рыжая слушает. Веснушек у неё больше, чем раковин на дне реки. Рассыпаны по всему лицу. Ближе к шее - выцветают, редеют, исчезают. - Если я могу оценить, что я есть, только мысленно, нащупать себя, так сказать, осознать, то чем я являюсь до этого момента? И после. Неужели только телом?

- Это сложный вопрос, Курт, - осторожно отвечает Викки. - Присуще ли сознание телу, или может существовать отдельно от него... Я думаю, на этот вопрос каждый должен ответить для себя сам. - Философы наших дней делятся на тех, кто считает сознание эмерджентным свойством мозга (то есть производным его частей, большим, чем их совокупность) и тех, кто считает сознание присущим миру, как таковому, а не мозгу и не одному только человеку. Философам свойственно делиться. - Это вне сферы опыта. Мы не можем подтвердить или опровергнуть свой ответ экспериментально, во всяком случае, пока. Лично мне кажется, сознание спит, пока человек не помнит себя, и с возрастом просыпается. Но, конечно, не во всех, - улыбка у неё грустная. - Сознание даже в отдельно взятом человеке то спит, то бодрствует. Нам кажется, мы живём непрерывно, но мы то и дело куда-то убегаем, в свои фантазии, размышления, мечты и страхи. Убегаем от момента сейчас, своего существования, то есть засыпаем.

- Интересная мысль, - соглашаюсь, - насчёт прерывности. - Ребёнок спит, и сознание в нём спит, свернувшись в клубок... Алия тоже была такой, - внезапно перевожу тему и взгляд на собеседницу. - Потенциалом собственного развития. Мог ли кто-то знать, кем она станет? И когда она умрёт? Если бы знал... - голос спотыкается. Исправляю его. - Если бы знал, конечно, что-нибудь бы сделал. Раньше, чем... раньше, раньше, - передразниваю сам себя. - Можно ли сейчас, глядя на младенца, понять, чего ему будет не хватать, потом, когда он вырастет? И восполнить это?

- Ты не мог повлиять на её болезнь, - глаза Викки, тёмные глаза Викки, блестят. - Она просто пропала. Ты не знал, где она, как ты мог что-то...

- Я мог найти её, как уже находил, - возражаю. - Но это было бы против её воли. Ещё и спасательство вдобавок, - невесело усмехаюсь. - Я мог повлиять раньше. Она курила, как не в себя. Хотя, тут тоже свобода воли, чëрт бы её драл... - закрываю лицо ладонями, делаю жест, будто вытираю его с себя. Своё лицо. - Если Алия хотела умереть, а Алия хотела умереть, то я, наверное, мог уговорить её обратиться к психиатру. Ей выписали бы таблетки. Какой психиатр, если она от психолога отказывалась? - нервный хохоток, беззвучный. - Я мог заставить её, наконец.

- Нет, - коллега на пару мгновений кладёт ладонь на моё плечо. Лёгкое касание. - Нет, Курт. Ты не мог.

- Не мог, - соглашаюсь убитым голосом. - Она сама выбрала свою историю, как и я свою, и ты. Мало - не значит плохо, верно? Алия жила ярко. У неё была хорошая жизнь.

- Думаю, да, - соглашается Викки. - Она делала то, что другие не позволяют себе делать. Многие ей втайне завидовали.

- Но уж точно не раку, - никак не могу отойти от темы. - Разумеется, нет. Раку не позавидуешь.

- Рак просто так не образуется, сколько бы сигарет ты ни курил, - напоминает рыжая. - Кто-то курит до старости, спокойно.

Почему какой-то левый старик курит себе "спокойно", а Алия - лежит в урне, в виде пепла, который я никак не могу решиться развеять? Это страшно несправедливо. Хочу озвучить, но не озвучиваю. Молчу. Хочется закурить, как иногда со мной бывает, в стрессовые моменты (потому что вокруг меня многие курили в стрессовые моменты, и мозг, видимо, усвоил, что сигареты могут помочь).

- Пусть курит, - отмахиваюсь от гипотетического деда в своей голове, дымящего с нехорошей усмешкой. - Мне главное, не позволить своему страху влиять на будущее Йоланди. Меня может, например, заклинить на опасности сигарет, или что-то в этом роде. Я не хочу видеть в ней её мать. На то ведь и был расчёт, нашей идеи: все дети - без родителей, без истории. Как быть, если её дочь для меня - иллюстрация всей её жизни? Она даже внешне на неё похожа. Или меня уже глючит, потому что младенцы ни на кого не похожи. Это просто младенцы.

- Ты знаешь, с чем можешь столкнуться, а значит, ты можешь с этим справиться, - говорит Викки. - Помешать здесь может только слепота. Ты уже способен видеть. - У неё мягкий, вибрирующий голос. - Не пытайся сразу сделать слишком много. Это горе, как бы ты ни пытался держаться. Дай себе время. Отойди. Позвони Кристине, - это мой психотерапевт. - А уже потом решай, как вести себя с Йоланди. Пока что ей мало надо: спать да кушать, купаться, да на ручках быть у безопасного человека, для которого она важна. Мы все здесь, с тобой. Ты не один. - У неё нежный овал лица и красивая кожа, очень мягкая на вид. Я хочу ей верить.