Победа и...

Чем выше поднимаешься по этим холмам, тем меньше слышно деревню и тем меньше деревня слышит тебя. Сначала исчезают отдельные голоса. Перестает различаться звонкий смех - он распадается на отдельные звуки, порой даже скрежет и вой, уже перестаешь верить в то, что этот звук вообще проносился здесь. Громкая музыка становится похожей на далекий гул, сливающийся с собственным сердцебиением, которое даже порой принуждает обернуться. Из звуков здесь остается только ветер. Он проходит сквозь траву, заставляя ее ложиться длинными серебристыми волнами - живое, дышащее море, которое не знает берегов. Ветер касается холодных камней, и они отвечают ему тонким, почти неслышным свистом. Спускается в ложбины, разворачивает, перемешивает туман с воздухом и снова поднимается наверх, ударяя в спину, заставляя делать лишних шаг вперед. 

 Только ветер стал свидетелем того, что никто не сможет поведать. И никогда не мог. 

 Я видела как тот задира выбился вперед. Когда его друзья останавливались перевести дух - кто-то, согнувшись пополам, хватал ртом воздух; кто-то просто падал на колени, утыкаясь лицом в мокрую траву, - он делал еще несколько шагов вперед. Он не сбавлял темпа. Его ноги двигались с упрямой, почти механической настойчивостью, словно он шёл не по своей воле, а по инерции, запущенной кем-то другим. Он хотел оказаться первым. Это выражение я словно видела уже сотни раз, оно всегда одинаковое, всегда под руку с желанием стать выше остальных. Добраться туда, куда другие ещё не успели, первым посмотреть вниз, назвать увиденное своим открытием. В его походке читалась та самая мания величия, которой его наградили родители. Он не просто шёл - он поднимался на свой воображаемый трон. Остальные постепенно отставали, растворяясь в траве. Кто-то буквально лег в траву отдохнуть, не ощущая страха за усталостью, - я видела, как его грудь вздымалась, как он смотрел в небо и улыбался чему-то своему. Кто то решил все таки вернуться назад - я чувствовала, как в нём боролись гордость и инстинкт самосохранения, и инстинкт начинал побеждать. Кто-то пошел не вверх, а в сторону, сворачивая к лесу, к кустарникам, словно ища другой путь, другой смысл. Они то показывались из-за округленных склонов, то снова исчезали. 

 Голоса стали реже, теперь этот юноша слышал чаще ветер, чем друзей. Не обращал на это внимания и не собирался замечать. Иногда до него долетал обрывок крика - чьё-то имя, смех, взвизг. Он был поглощён своей вершиной, своей победой, своим одиночеством, которое он принимал за силу. 

 Я двигалась следом, появляясь то впереди, то за спиной, то над головой - там, где ветер сгибал верхушки травы в причудливые дуги. Иногда останавливаясь так близко, что видела как его дыхание становится белым облаком в прохладном воздухе - маленьким, дрожащим, которое тут же рвал на части ветер. Я чувствовала запах его кожи — пот, смешанный с ледяным холодом, и что-то ещё, едкое, химическое, словно тело уже начинало выделять чистый кортизол. 

 Кажется, он ни разу меня не увидел за всю дорогу вверх, но точно ощущал мое присутствие. Я понимала это, когда он останавливался и оборачивался - резко, с напряжённой шеей, с расширенными зрачками, смотрел точно на меня, туда, где я стояла среди травы, но никого не видел. В его взгляде было замешательство, переходящее в злость, а потом в страх, который он тут же подавлял. 

 В какой то момент он снова разозлился. Я видела, как его челюсть сжалась, как пальцы сжались в кулаки. Он нагнулся, схватил палку - сухую, потрескавшуюся - и начал махать по воздуху, бил по траве, словно пытаясь напугать того, кто прятался в пустоте. Задира размахивался широко, яростно, и каждый удар сопровождался хриплым выдохом. Но я не выходила. Я стояла и смотрела, как он бьёт воздух, как его голос тонет в шуме ветра, как палка ломается о камень, и он швыряет обломки вниз, в темноту, из которой не доносилось ни звука. 

 Внизу, далеко за холмами, женщина продолжала идти рядом со мной. Да, я была там. Я чувствовала тепло своего физического тела, слышала её голос, видела её лицо, когда она поворачивалась ко мне. Она рассказывала о празднике, о приготовлениях - какие пироги будут печь, кто из соседей пришлёт мясо, а кто не пришлёт и как она это запомнит. 

 В какой то момент она остановилась и огляделась - резко, словно очнувшись ото сна. Она посмотрела вверх, туда, где склон уходил в облака, и я видела, как её глаза замерцали. Она пыталась понять, где находится и что там делает. Её лоб наморщился, губы приоткрылись. Мое присутсвие как будто не давало уйти ей в эту мысль. Она не успевала осознать происходящее и снова начинала говорить о делах в деревне, сплетнях и прочих отвлеченных темах, как будто наконец нашла кого-то, кто выслушает. В её голосе появилась почти радостная жадность - она говорила быстро, захлёбываясь словами, словно боялась, что я исчезну и она останется одна со своей тревогой. 

 И я слушала. Шла рядом с ней, смотрела ей в глаза, кивала в нужных местах. И одновременно с этим следовала за её сыном. По пятам, рядом, порой даже сидела на большом камне, мимо которого он проходил, смотрела ему прямо в глаза, но в них не было никакой осознанности. Он проходил мимо, не замечая меня. Его взгляд скользил по мне, не останавливаясь, как по дереву или камню. Но в его лице было что-то - напряжение, которое он не мог объяснить. Мурашки на руках. Холодок на затылке. Не отпускающее ни на секунду ощущение чужого взгляда, который он не мог поймать. 

 Ветер, пробиравший задиру, становился холоднее, трава реже и ниже, она уже не ложилась волнами, а стояла жёсткими, колючими пучками, царапала лодыжки. Чаще из земли выступали серые гладкие камни - как кости, обглоданные водой, ветром и временем. Они были тёплыми на ощупь даже в холоде, словно хранили солнечное тепло, накопленное за день, и теперь отдавали его с неохотой, по капле. 

 Он медленно выходил на вершину. Не широкая, не острая - она плавно поднималась еще на несколько шагов, а затем обрывалась в пустоту. В этой пустоте, в маленьких лужах воды между огромными камнями, отражалась луна. Отсюда смотреть под ноги было все равно, что в звездное небо - каждая лужица была отдельным миром, отдельной вселенной, в которой дрожало холодное серебро. Даже туман напоминал облака - он стелился внизу, и казалось, что он стоит не на земле, а парит над миром. 

 Мальчик сделал еще один шаг и еще - ближе к обрыву. Он заглянул вниз, замер наблюдая. Я видела его профиль, освещённый луной - резкий, с дрожащим кадыком, напряжённой челюстью, хмурыми бровями и безумным взглядом. Он ощутил победу. Заулыбался. Громко рассмеялся - и смех его разлетелся по склонам, ударился о камни, раскололся на части, исказился и упал в темноту. Звучало так, будто кто - то подстрелил громогласую птицу и она, осознавая свой конец, полетела вниз. 

 Его переполнял восторг напополам со злорадством. В доказательство своей непобедимости он сделал несколько высоких прыжков прямо у обрыва - высоко, почти нелепо, как ребёнок, который только что научился ходить и теперь думает, что может взлететь. Камни под его ногами дрожали, осыпались мелкой крошкой, падали вниз, и я слышала, как они стукаются о скалы всё реже и тише, пока звук не исчезал совсем.

Он только что доказал всем, всей деревне, всему миру, что здесь сильнее человек.Что будет так, как захочет именно он. Что никто и никогда не сможет указывать ему, что делать и как. Он ощущал себя по-настоящему бессмертным. Он стоял на краю, раскинув руки, ловя ветер лицом, и смеялся. 

 Но ветер уносил с обрыва всё, что считал нужным. И никогда не возвращал. 

 Я стояла у него за спиной - так близко, что могла бы коснуться его плеча. Я видела, как его дыхание сбивается, как дрожат пальцы, сжатые в кулаки. Я видела, как его уверенность начинает трещать по швам, хотя он сам этого ещё не замечает. 

 Внизу, в деревне, никто не слышал его смеха. Ветер унёс его в другое место - туда, где звуки исчезают навсегда. 

 Женщина рядом со мной говорила о том, какие ленты они повяжут на камни завтра утром. Я кивала и слушала. 

 И одновременно смотрела, как её сынделает ещё один прыжок - высокий, почти над пропастью.