Тем временем.

Что я не смогла передать сразу, но произошло одновременно. Время для меня ощущалось странно. Словно туман был не просто влагой. а густым сиропом, в котором секунды растягивались и накладывались друг на друга, как плохо проявленные негативы. Мой шепот над ухом мальчишки - и мой шаг в самом начале холма, словно я не поднималась выше. В том самом месте, где я не свернула на свою дорогу, а пошла следом за подростками, один из которых меня чуть не сбил с ног - тот самый задира, с наглым взглядом, который даже не извинился, только расхохотался и побежал дальше, увлекая за собой остальных. Я помнила это, тогда я просто стояла и смотрела им вслед, чувствуя, как внутри меня закипает что-то тёмное и горячее, как лава - ярость. 

 А потом я пошла за ними. Не потому, что хотела - ноги сами понесли меня в ту же сторону, потому что в груди разлилось странное спокойствие, потому что я чувствовала - так надо. Я шла по их следу, но в какой-то момент я поняла: за нами идут кто-то ещё. Это были родители, те, кто присоединился к нам, когда их чада решили взлететь в гору, обгоняя друг друга, подстегивая шутками, излучая всем своим существом азарт. Они ступили на холм ещё до первого крика. 

 Мое сердце - если у меня вообще было сердце - пропустило удар. Не от страха, это было что-то другое. У людей нет инстинктов, но то можно было так назвать. Инстинкт, который был старше этого тела, старше этой земли. Я не хотела, чтобы они видели меня среди своих детей или следующей за ними, бродящей здесь в одиночку. Не хотела, чтобы они хоть как-то связали меня с тем, что происходит наверху. Или будет происходить. Мне нужно было быть среди них, частью их группы. Свидетелем, который не имеет отношения к тому, что может произойти впереди, наверху. 

 Я замедлила шаг, чтобы смешаться с толпой. Никто из поднимающихся не обратил на меня внимания - я была просто ещё одним лицом, ещё одной фигурой в тумане. Девушкой, которая тоже идет в гору. Может быть, тоже ищет кого-то. Может, просто гуляет. Кто знает? Никто не должен знать. Впереди всех шла женщина. Я заметила ее сразу и не только потому, что она двигалась слишком прямо для той, кто ищет ребенка, была слишком спокойной для той, чье сердце должно было биться в унисон с тревогой. Мне показалось, что я ее знаю. Ее руки были скрещены на груди, плечи расправлены, взгляд устремлен вперед - не под ноги, не плавал по сторонам, а устремлялся именно туда, где склон уходил в холмы, а холмы перерастали в горы. Она остановилась у начала подъема и посмотрела вверх, на меня. Ее губы шевельнулись и я прочитала по ним слово, хотя расстояние было приличным. 

 "Ты". 

 Она знала меня так же, как я ее. Не я - наблюдатель, а я - идущая по холму, я - которая гонит их детей выше. И я замерла. Внутри моего осязаемого тела что-то дрогнуло - холодный, липкий страх, который я не могла объяснить. Эта женщина чувствовала, не видела, а именно чувствовала ту темную сущность, которая проснулась во мне, когда плечо ее сына врезалось в мое. Чувствовала то, что я пыталась спрятать за лицом обычной девушки, идущей своей дорогой. Я почувствовала необходимость что-то с этим сделать. Мне нужно было убрать ее с пути, только не физически. 

 Я молча наблюдала за поднимающимися родителями. Кто-то шел в компании из трех-пяти человек, держась ближе друг к другу, как стая, почуявшая опасность. Некоторые шли парами: отец и мать, сцепленные локтями, с оодинаково напряженными лицами и зажатыми плечами. Они не бежали, но в их шаге была та хищная неторопливость, которая хуже любой суеты. Они знали своих детей. Знали об их влечении к вседозволенности, об их мании величия. Они сами воспитали в них это чувство - что они выше правил, что законы писаны не для них. И теперь они шли за ними, чтобы, если понадобится, подхватить, прикрыть, вытащить или наказать. 

 Оглядев холм спокойным взглядом, даже насаждаясь его видом, я медленно зашагала в сторону женщины, которая шла ровнее и увереннее всех, одна, впереди. Я поровнялась с ней и теперь мы шли рука об руку - хотя никто из нас не касался другого. Я была просто девушкой, идущей в том же направлении. Она крепко сцепила руки на груди, шагала медленно, но каждый ее шаг был рывком и стопы ее крепко держали на земле. Я стала ее фоном, спутницей, которая не требует объяснений и не пытается объясниться сама. Идущая рядом не прогоняла меня, но и не приглашала ни для компании, ни для диалога. Именно так, как должно было быть, так, как мне было нужно. 

 Когда я начала говорить, мой голос был тихим, почти сливался с шорохом травы, с далеким криком совы, с ее собственным дыханием. 

 «Среди детей всегда найдутся те, кто захочет испытать судьбу, - сказала я. - Для них правила и запреты - лишь повод для действий. Вы же знаете. Вы растили их. Они всегда были такими». 

 Она кивнула, не поднимая глаз. Её шаг стал чуть мягче, плечи чуть опустились. 

 «Они думают, что горы - это игра, - продолжила я, и слова лились сами собой, как вода, которая находит трещину. - Что высота - это просто цифра. Что падение - это не про них. А вы знаете, что это не так. Вы знаете, что они могут ошибаться. Что они могут переоценить себя. Что они могут не рассчитать прыжок». Она снова кивнула. Теперь её дыхание стало глубже, ровнее. Я чувствовала, как мои слова проникают в неё, как они обволакивают её сознание, как туман обволакивает камни. Она переставала думать о том, что чувствовала раньше. Она начинала верить в простую, удобную историю: эти дети — просто трудные подростки. Они сами выбрали этот путь. Сами. Без чужого влияния. 

 «Они всегда убегают, - сказала она вдруг, и голос её был пустым, механическим. - Всегда. Я знаю. Я знаю, что они сами туда залезли. Это их характер. Их упрямство. Моя кровь».

 Я улыбнулась, но она не видела. Я шла рядом и улыбалась, и чувствовала, как её восприятие реальности начинает трескаться, как оно перекраивается под те слова, которые я в неё вливала. Я была просто попутчицей. Просто девушкой, которая оказалась рядом. Кто мог заподозрить меня? 

 «В прошлом году они уже забирались на этот холм, - продолжала я, придумывая на ходу детали, которые звучали как правда. - И тогда всё обошлось. И в позапрошлом. Они всегда возвращаются. Всегда. Даже если кажется, что они зашли слишком далеко». 

 Она снова кивнула. Её губы шевельнулись, и я услышала шёпот: «Они возвращаются. Всегда». Она повторяла это, как мантру, как заклинание, которое должно было защитить её от тревоги. 

 Мы прошли ещё несколько метров. Она медленно завела разговор о соседях, которые «давно им задолжали», о школе, где «слишком щедро» угощают детей, создавая вечные цепи благодарности, о том, как из соседней деревни приходили люди и завидовали плодородию их земли, ядовито вслух произнося обратное. Она разворачивала эти темы с жадностью, словно они были важнее того, что происходило наверху. Она продолжала обсуждать их, пережёвывала, добавляла детали. Её голос становился всё громче, увереннее, злее. Она говорила о том, как много сделала для этой земли, как много отдала, как много ей должны. 

 А в это же самое время, в другой половине мира, я была наверху. Я стояла за спиной одного из мальчишек, я склонялась к его уху и выдыхала тихое «ку-ку», я смотрела, как он падает, как он отползает, как глаза его расширяются от ужаса. Я была одновременно везде и нигде. Но физическое моё тело оставалось здесь, рядом с женщиной, на виду у всех.

Сверху донёсся крик. Тот самый, от которого упал парень. Родители внизу вскинули головы, ускорили шаг. Кто-то начал звать по имени, тревожно, надрывно. 

 Женщина рядом со мной подняла голову. На мгновение в её глазах мелькнуло что-то живое — страх, узнавание. Её губы снова шевельнулись, и я прочитала беззвучное: «Ты». 

 Я не дала ей уйти в эту мысль. Я заговорила громче, быстрее, настойчивее. 

 «Это просто ветер, - сказала я. - Вы же знаете, как он воет в расщелинах. Особенно ночью. Он всегда так кричит. А дети... ну, дети есть дети. Им вечно кажется, что они могут что-то доказать. Но они вернутся. Они всегда возвращаются. Вы же знаете. Я помню, как в прошлом году тоже кричали, а потом все спустились. Все до одного». 

 Она моргнула. Дважды. Трижды. И в её взгляде снова установилась пустота. Она кивнула. 

 «Да. Ветер. Дети... Дети есть дети. Они вернутся». 

 Я чувствовала, как её сознание погружается в иллюзию, как она тонет в ней, как глина тонет в воде. Она больше не видела во мне угрозы. Она видела только попутчицу - ту, что идёт рядом, ту, что знает, ту, что подтверждает её версию событий. Ту, которая не может быть причастна к тому, что происходит наверху, потому что она здесь, с ними, на виду. 

 «Они сами полезли, - прошептала она, и в этом шёпоте не было сомнений. - Они всегда были такими. Это не я. Это не ты. Это они. Мы здесь. Мы с тобой. Мы всё видели. Мы шли вместе. Они сами». 

 Она повторяла это, как заклинание, как молитву, как последнюю надежду на то, что всё под контролем. И в этом заклинании было моё имя, моё лицо, моё алиби. 

 Я улыбнулась и сделала шаг вперёд, оставаясь рядом с ней. Я продолжала идти, чувствуя, как мои ноги касаются мокрой травы, как ветер касается моего лица. Я была здесь. Я была с ними. И никто не мог сказать, что я была там, наверху. 

 Никто, кроме меня. 

 И когда женщина снова закатила глаза и прошептала «ты» в пустоту, это было уже не про меня. Это было про страх, который она сама же и вырастила. И я не имела к этому никакого отношения. 

 У меня было алиби.