3.

Перерыв между съёмками выдался неожиданным. Продюсеры сообщили, что локацию в поле нужно переоборудовать – что-то с разрешениями, с администрацией округа, с логистикой, – и команде дали четыре дня отдыха. Четыре дня, которые можно было провести в мотеле, глядя в потолок, или рвануть куда-нибудь, куда глаза глядят.

Билли предложила Секвойя парк.

– Там самые большие деревья в мире, – сказала она, и её глаза загорелись тем самым детским восторгом, который Лия уже начинала узнавать. – Я никогда там не была. Ну, то есть была в детстве, но это было сто лет назад. Давайте поедем! Ты, я... и Нат.

Последнее имя она добавила с едва заметной запинкой, и Лия это заметила. Но промолчала.

Дорога заняла почти шесть часов.

Они выехали рано утром, когда солнце ещё только поднималось над холмами, окрашивая сухую калифорнийскую траву в оттенки розового золота. Автодом – старенький, но уютный, с потёртыми сиденьями и смешной занавеской в цветочек на окне – был арендован на имя Билли. Она сама выбрала его из каталога, пролистав десятки вариантов и остановившись на том, который выглядел «как в фильмах про путешествия». Нат хотел взять что-то более современное, с кондиционером и кожаным салоном, но Билли упёрлась.

– Это же приключение, – сказала она. – Приключение не должно быть комфортным, оно должно быть настоящим!

Лия, сидевшая в углу офиса проката с блокнотом на коленях, подняла голову и улыбнулась. Она не участвовала в споре, но мысленно поставила галочку: Билли выбирает неудобное, но настоящее, а не удобное, но фальшивое. Это было важно. Это говорило о ней больше, чем все интервью и статьи, которые Лия читала перед первой встречей.

Теперь, спустя несколько часов пути, она сидела у окна в задней части автодома и смотрела, как за стеклом меняется пейзаж. Золотые холмы сменились предгорьями, поросшими низкорослым кустарником. Предгорья – густыми лесами из сосен и дубов. Воздух, проникавший через приоткрытое окно, становился прохладнее и чище с каждым километром. Пахло хвоей, землёй и чем-то ещё – свободой, подумала Лия, и тут же одёрнула себя за сентиментальность.

Впереди, на пассажирском сиденье, Билли крутила ручку старого радио, ловя то одну станцию, то другую. Она была в своей стихии – в мешковатых зелёных штанах, в том самом красном свитере крупной вязки, который уже стал её талисманом, с волосами, собранными в две небрежные косы. Она выглядела не как поп-звезда, не как обладательница девяти «Грэмми», а как студентка, сбежавшая на каникулы. Лия не могла отвести от неё взгляд.

– О, смотрите! – Билли прижалась лицом к стеклу, как ребёнок. – Олени! Три оленя! Нет, четыре! Четыре оленя!

– Это просто олени, – буркнул Нат, не отрывая глаз от дороги.

– Это не просто олени! Это дикие олени! В дикой природе! – Билли развернулась к Лие, ища поддержки. – Ли, ты видела?

– Видела, – ответила Лия, хотя на самом деле смотрела не на оленей, а на Билли. На то, как светились её глаза. Как она пританцовывала на сиденье от восторга. Как она была живой, настоящей, неотрепетированной.

– Ты даже не смотрела на дорогу, – заметила Билли, поймав её взгляд.

– Я смотрела. Просто не на оленей.

Билли не ответила, но её щёки чуть порозовели. Она отвернулась обратно к окну, и Лия заметила, как она улыбнулась – не широко, не для публики, а так, для себя.

В парк они въехали под вечер.

Первое, что поразило Лию, – это тишина. Она выросла в пригороде Парижа, жила в Лос-Анджелесе, работала на шумных съёмочных площадках. Она привыкла к постоянному гулу: машин, голосов, аппаратуры. Здесь не было ничего этого. Только ветер в кронах, далёкий стук дятла и собственное дыхание. Тишина была такой глубокой, что казалась почти оглушительной.

А потом она увидела деревья.

Секвойи возвышались над ними, как колонны какого-то доисторического собора – такие огромные, что их верхушки терялись в золотой дымке закатного света. Их кора была красновато-коричневой, толстой и мягкой на вид, как замша. Некоторые стволы были такими широкими, что если бы они встали втроём и взялись за руки, то всё равно не смогли бы обхватить их. Свет пробивался сквозь кроны косыми лучами, и в этих лучах танцевала пыльца, и всё это вместе выглядело так нереально, что Лия на секунду забыла как дышать.

– Боже мой, – выдохнула она.

Билли, которая уже выпрыгнула из автодома, обернулась и улыбнулась – широко, во весь рот, с ямочкой.

– Я же говорила! Я говорила! Это самое прекрасное место на земле!

Она раскинула руки в стороны и закружилась на месте, запрокинув голову к небу. Её косы развевались, красный свитер мелькал между стволами, и она была в этот момент такой счастливой, такой свободной, что у Лии что-то сжалось в груди. Что-то, чему она ещё не могла дать название. Что-то, что она записала бы в своём режиссёрском блокноте как «крупный план: человек в момент абсолютного счастья».

– Идём, идём, идём! – Билли схватила её за руку и потянула вперёд. – Ты должна это увидеть! Там тропа, она ведёт к самому старому дереву в парке! Ему две тысячи лет! Две тысячи, Ли! Представляешь? Оно росло, когда ещё Римская империя была!

Она говорила быстро, захлёбываясь словами, как всегда, когда была чем-то взволнована. Лия бежала за ней, спотыкаясь о корни, смеясь, чувствуя, как прохладный лесной воздух наполняет лёгкие. Нат остался у автодома – сказал, что ему нужно «проверить почту» и «сделать пару звонков по работе». Билли на мгновение замедлилась, её улыбка чуть померкла, но Лия сжала её руку.

– Ну же, – сказала она. – Показывай мне своё дерево.

И Билли снова засияла.

Они шли по тропе, и лес обнимал их со всех сторон. Под ногами мягко пружинил ковёр из опавшей хвои. Где-то в вышине перекликались птицы. Воздух был густым от запаха смолы и влажной земли. Билли шла впереди, и её голос не умолкал ни на минуту – она рассказывала про то, как они с Финнеасом в детстве мечтали построить дом на дереве, как собирали шишки и делали из них «лесных человечков», как однажды нашли в лесу старую хижину и были уверены, что там живёт ведьма. Лия слушала и запоминала каждое слово.

– Я никогда не видела столько звёзд, – сказала она, глядя вверх. – В Лос-Анджелесе такое невозможно. Слишком много света.

– Подожди, – Билли загадочно улыбнулась. – Это ещё не всё. Ночью будет вообще...

– Что?

– Не скажу. Сюрприз.

Они остановились у самого старого дерева в парке – гигантской секвойи, которую называли как-то причудливо, Лия не запомнила точное имя. Она просто стояла и смотрела, и её охватывало странное, почти религиозное чувство. Это дерево росло здесь, когда её предки ещё были галлами, когда Париж был римским лагерем, когда само понятие «Франция» не существовало. Оно пережило империи, войны, поколения. И оно всё ещё стояло. Всё ещё тянулось к солнцу.

– О чём ты думаешь? – спросила Билли.

– О том, что мы такие маленькие, – ответила Лия. – Такие незначительные. Но это не грустно. Это... освобождает. Как будто всё, что меня волновало – работа, бюджет, сценарий, – всё это такая ерунда в масштабах двух тысяч лет.

Билли кивнула.

– Я чувствую то же самое. Когда я здесь, я... я перестаю быть «Билли Айлиш». Понимаешь? Я просто Билли. Просто человек. Просто ещё одно живое существо в этом лесу. И это лучшее чувство на свете.

Они стояли рядом, глядя на дерево. Их плечи почти соприкасались. Никто не говорил ни слова – слова были не нужны. А потом Билли, всё ещё глядя на секвойю, тихо сказала:

– Спасибо, что поехала. Я знаю, что ты не обязана была. Что это не часть работы. Но я... я рада, что ты здесь.

– Я тоже рада, – ответила Лия. – Больше, чем ты думаешь.

Они вернулись к автодому, когда уже стемнело. Нат сидел в кресле, пил пиво и листал что-то в телефоне. Он поднял голову, когда они подошли, и бросил:

– Долго вы. Я уже думал, вас медведи съели.

– Здесь нет медведей, – сказала Билли.

– Ну, тогда олени.

Билли не ответила. Она прошла мимо него в автодом, и Лия заметила, как она бросила взгляд на своё отражение в окне – на растрёпанные косы, на румяные щёки, на счастливые глаза. И на секунду её лицо омрачилось. Как будто она вспомнила, кто она. Как будто лес отпустил её, и реальность снова навалилась на плечи.

Утро началось с кофе, который Лия сварила на крошечной кухне автодома. Кофе был растворимый, потому что нормальную кофеварку они не взяли, но она всё равно разлила его по трём кружкам и подала с кусочком шоколада – привычка, оставшаяся с детства, когда её мать всегда добавляла к утреннему кофе маленький квадратик тёмного шоколада.

– Ты что, всегда так делаешь? – спросила Билли, принимая кружку.

– Всегда. Кофе без шоколада – это просто кофе. А с шоколадом – это уже ритуал.

– Мне нравится этот ритуал, – сказала Билли и откусила шоколад.

Нат свою кружку взял молча, без «спасибо», и тут же уткнулся в телефон. Лия заметила, что Билли несколько секунд смотрела на него, ожидая хоть какой-то реакции, а потом отвернулась. Её плечи чуть опустились. Она сделала глоток кофе, и её лицо на секунду стало усталым – не физически, а как-то иначе. Как будто она тащила на себе груз, которого никто не видел.

После завтрака они отправились в поход. Билли выбрала маршрут – среднюю по сложности тропу, которая вела к небольшому водопаду в глубине парка. На карте она выглядела невинно, но на деле оказалась довольно коварной: узкая, усыпанная сосновыми иглами, с выступающими корнями, которые скользили под ногами. Лия надела удобные кроссовки и взяла с собой рюкзак с водой, перекусом и, конечно же, аптечкой. Она всегда брала с собой аптечку – привычка, въевшаяся в кость ещё с университетских времён, когда она работала на студенческих съёмках и вечно кому-то нужно было обработать порез или наложить повязку.

Билли бежала впереди, показывала на белок, на необычные грибы, на поваленные стволы, поросшие мхом, которые напоминали спящих великанов. Она рассказывала Лие всё, что помнила из детства, – как они с Финнеасом лазали по таким же деревьям, как строили шалаши из веток, как собирали ежевику и возвращались домой с фиолетовыми руками и лицами. Её голос звенел, как колокольчик, и Лия слушала, не перебивая. Она заметила, что Билли говорит в основном о детстве – о том времени, когда она ещё не была знаменитой. Как будто это был единственный период, когда она чувствовала себя по-настоящему свободной.

– А потом начались концерты, интервью, всё это, – сказала Билли, словно прочитав её мысли. – И стало... по-другому. Не плохо, нет. Просто по-другому. Как будто я больше не могу просто пойти в лес и собирать ежевику. Как будто я всегда должна быть... ну, ты понимаешь.

– «Билли Айлиш», – подсказала Лия.

– Да. Именно. – Билли вздохнула. – Иногда я скучаю по тому времени. Когда я была просто Билли. Без фамилии.

– Ты и сейчас можешь быть просто Билли, – сказала Лия. – По крайней мере, здесь. В этом лесу. Со мной.

Билли обернулась и посмотрела на неё – долгим, изучающим взглядом, будто пыталась понять, говорит ли Лия правду или просто из вежливости. А потом улыбнулась.

– Ты странная, – сказала она.

– Странная?

– В хорошем смысле. Ты говоришь такие вещи, которые... ну, которые люди обычно не говорят. И ты говоришь их так, будто это само собой разумеющееся. Будто это очевидно.

– Потому что для меня это очевидно.

Билли ничего не ответила, но её улыбка стала шире.

Нат плёлся сзади, уткнувшись в телефон. Он не участвовал в разговорах, не смотрел по сторонам, не восхищался природой. Когда тропа пошла в гору, он начал ворчать – сначала тихо, потом всё громче.

– Блин, сколько ещё идти? Я уже вспотел. И комары какие-то. Зачем мы вообще сюда попёрлись? Могли бы остаться в мотеле, у бассейна, нормально бы отдохнули. А тут – деревья и деревья, ничего интересного.

– Это секвойи, – сказала Билли, оборачиваясь. – Самые большие деревья в мире. Им по две тысячи лет.

– Да хоть три тысячи лет, это всё равно просто деревья. Что, я деревьев не видел?

Билли отвернулась и пошла дальше. Лия видела, как её челюсть напряглась, как пальцы сжались в кулаки в карманах штанов. Она видела, как Билли сделала глубокий вдох – тот самый, которому Лия учила её на площадке, – и продолжила идти. Ни слова. Ни упрёка. Только спина, прямая и напряжённая.

А потом Билли упала.

Это случилось на особенно крутом участке, где тропа шла вверх между двумя выступающими корнями. Билли, которая всё время смотрела вверх – на кроны, на птиц, на солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву, – не заметила, как её нога зацепилась за скользкий корень. Она вскрикнула – коротко, испуганно, даже не успев выставить руки вперёд, – и полетела на землю. Удар пришёлся на ладони и колени. Она ударилась о корень, жёсткий и неумолимый, и на секунду весь мир сжался до одной точки боли.

– Билли!

Лия не помнила, как оказалась рядом. Она не помнила, как преодолела те несколько метров, что разделяли их. Просто в одну секунду она шла позади, а в следующую – уже сидела на корточках, держа Билли за плечи. Её сердце колотилось где-то в горле, и руки дрожали, но голос был спокойным – тем самым, которым она говорила «дыши» там, на поле.

– Дай посмотреть. Где болит?

Билли попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. Её глаза блестели от подступающих слёз – не от сильной боли, а от неожиданности, от обиды, от того, что она снова «испортила момент».

– Колено, – прошептала она. – И ладони. Я дура. Я не смотрела под ноги. Я всегда... я всегда всё порчу.

– Ты ничего не портишь. – Лия осторожно закатала штанину её зелёных штанов. – Ты просто упала. С кем угодно может случиться.

Она осмотрела колено. Кожа была содрана, кровь смешалась с грязью и мелкими камешками. Вокруг уже начал наливаться синяк – пока бледно-розовый, но Лия знала по прошлому опыту, что к вечеру он станет фиолетовым. Ладони тоже пострадали: несколько глубоких царапин, грязь, пара заноз. Билли смотрела на свои руки так, будто они её предали.

– Сейчас обработаем, – сказала Лия, снимая рюкзак. – У меня есть всё нужное.

– Ты всегда носишь с собой аптечку?

– Всегда. Привычка.

– Хорошая привычка, – Билли смотрела, как Лия достаёт антисептик, ватные диски, пластырь, бинт. Её движения были точными, уверенными, и это успокаивало. – Ты как... как будто ты знаешь, что делаешь. Всегда.

– Я просто привыкла быть готовой, – Лия промокнула ранку на колене антисептиком, и Билли зашипела. – Потерпи. Будет щипать, но это быстро.

– Я терплю.

Нат наконец подошёл. Он стоял над ними, уперев руки в бока, и смотрел на Билли, сидящую на земле с разбитыми коленями. Его лицо выражало не беспокойство – скорее раздражение, смешанное со скукой.

– Ну что опять? Вечно ты падаешь. Я же говорил – смотри под ноги. Нет, надо было бежать как угорелой, глазеть по сторонам. Теперь сидишь тут и ревёшь. Долго ещё? Я хочу до вечера вернуться, у меня в телефоне зарядка садится.

Билли сжалась. Лия увидела это – как её плечи подались вперёд, как голова опустилась, как пальцы вцепились в ткань штанов. Это была реакция не на боль – на слова. И Лия почувствовала, как внутри закипает что-то холодное. Не ярость – пока нет. Скорее, решимость. Она подняла голову и посмотрела на Ната.

– Если хочешь помочь – помоги. Донеси её до автодома. Если нет – иди вперёд, мы догоним.

Нат пожал плечами.

– Сама дойдёт. Не развалится. – Он развернулся и пошёл вперёд по тропе, даже не обернувшись.

Лия проводила его взглядом, а потом снова повернулась к Билли. Та сидела с закрытыми глазами, и по её щекам текли две беззвучные слезинки. Она не всхлипывала, не жаловалась – просто плакала, молча, почти беззвучно, как человек, который привык плакать так, чтобы никто не заметил. У Лии что-то сжалось в груди – остро, почти физически.

– Эй, – сказала она тихо. – Посмотри на меня.

Билли открыла глаза. В них было столько всего – боль, унижение, усталость, благодарность, – что Лия на секунду забыла, что нужно сказать. Она просто протянула руку и стёрла слезинку с её щеки большим пальцем.

– Я здесь. Ладно? Я здесь. И я никуда не ухожу. Даже если все остальные уходят. Поняла?

Билли кивнула, не в силах говорить. Лия закончила обрабатывать раны – промыла, заклеила пластырем, проверила, нет ли заноз. Потом помогла Билли подняться. Та опёрлась на её плечо и хромала, но шла. Медленно, осторожно, но шла.

– Обопрись на меня, – сказала Лия.

– Я тяжёлая.

– Ты – пёрышко. Пошли.

И они пошли – медленно, шаг за шагом, и Лия чувствовала, как Билли прижимается к ней. Чувствовала тепло её тела, запах её шампуня с лавандой, её дыхание – всё ещё неровное, но уже спокойнее. Она думала о том, что Нат ушёл вперёд, даже не оглянувшись. О том, что Билли плакала беззвучно, как будто её слёзы были чем-то постыдным. И она думала о том, что где-то в глубине души уже знает: это не просто работа. Это не просто клип. Это что-то другое. Что-то, что пугало её своей силой.

К вечеру третьего дня они наконец нашли идеальное место для костра – небольшую поляну, окружённую секвойями, с каменным кругом, оставленным предыдущими туристами. Небо над головами медленно темнело, меняя цвет с голубого на сиреневый, а потом на глубокий индиго. Звёзды проступали одна за другой, сначала робко, потом всё увереннее, и вскоре весь небосвод был усыпан ими, как солью.

Нат разжёг костёр – надо отдать ему должное, с этим он справился хорошо. Он собрал сухие ветки, сложил их аккуратным шалашиком, поджёг и теперь сидел в раскладном кресле, протянув ноги к огню, с банкой пива в руке. Он выглядел почти довольным – по крайней мере, здесь он перестал ворчать.

Билли достала из рюкзака пакет с маршмеллоу – большими, пушистыми, купленными специально для этого вечера.

– Я хочу пожарить зефир! – объявила она с таким энтузиазмом, будто это было самое важное занятие в мире. – Кто со мной?

– Я пас, – сказал Нат. – Это для детей.

– Это для всех, – возразила Билли, но без злости, скорее по привычке. Она протянула палочку Лие. – А ты? Будешь?

– Буду, – Лия взяла палочку. – Я люблю маршмеллоу. Особенно когда они подгорают снаружи и становятся жидкими внутри.

– Да! Именно! – Билли просияла. – Все думают, что надо жарить медленно и аккуратно, но это неправда. Надо быстро, чтобы корочка была, а внутри – лава.

Они нанизали зефир на палочки и уселись у костра. Билли – на поваленное бревно, Лия – на складной стульчик рядом с ней. Пламя плясало в каменном круге, отбрасывая тёплые оранжевые блики на их лица. Пахло дымом, хвоей и чем-то сладким – то ли маршмеллоу, то ли самим вечером.

– Осторожно, – сказала Лия, заметив, как Билли поднесла палочку слишком близко к огню. – Не держи прямо над пламенем.

– Я знаю, Ли, я умею, – отмахнулась Билли. – Я сто раз это делала.

– Когда тебе было десять?

– Ну... да. Но это как езда на велосипеде. Не забывается.

Она повернула палочку, и маршмеллоу начал подрумяниваться. Билли смотрела на него с таким сосредоточенным выражением лица, будто от этого зависела судьба человечества. Языки пламени отражались в её глазах, и Лия засмотрелась – на то, как танцует свет на её лице, как двигаются её брови, как она прикусила губу от усердия. На секунду она забыла, что у неё в руке тоже палочка, и её маршмеллоу начал подгорать.

– Ли, твой горит, – сказала Билли.

– А? Ой. – Лия поспешно вытащила палочку из огня и задула маршмеллоу. – Засмотрелась.

– На что?

– На огонь, – соврала Лия.

Билли улыбнулась – чуть заметно, уголками губ, – и снова повернулась к своему зефиру. А потом всё случилось очень быстро.

Маршмеллоу вспыхнул. Не зарумянился, не поджарился – именно вспыхнул, превратившись в маленький огненный шар на конце палочки. Билли, пытаясь задуть его, резко дёрнулась, и капля расплавленного сахара – обжигающая, липкая – сорвалась с зефира и упала ей на запястье.

– Ай! – она выронила палочку и схватилась за руку. Боль была острой, мгновенной, и на глаза тут же навернулись слёзы.

– Билли!

Лия была рядом. Её палочка с недоеденным маршмеллоу упала в траву, забытая. Она схватила бутылку с холодной водой – та всегда стояла у неё под рукой – и полила ожог. Потом потянула Билли за здоровую руку к автодому.

– Быстро. Нужно приложить холод и обработать.

– Это просто ожог, – попыталась возразить Билли, но голос дрожал. – Ничего страшного.

– Это ожог от расплавленного сахара, – возразила Лия, усаживая её на ступеньку автодома. – Сахар прилипает к коже и продолжает жечь. Нужно смыть и нанести мазь. У меня есть специальная, от ожогов.

– У тебя всё есть, – пробормотала Билли, глядя, как Лия роется в рюкзаке.

– Всё, что может тебе понадобиться, – ответила Лия, не оборачиваясь.

Она нашла мазь, ватные диски, чистый бинт. Опустилась на корточки перед Билли и взяла её руку – осторожно, бережно, как будто это была не рука, а что-то невероятно ценное. Ожог был небольшим, но уже вздулся волдырём. Кожа вокруг покраснела и болела.

– Будет немного холодно, – предупредила Лия, нанося мазь. – Это хорошо. Холод убирает жар.

Билли смотрела на неё сверху вниз. Лия сидела на корточках, сосредоточенно обрабатывая ожог, и её волосы упали вперёд, закрывая лицо. Она была так поглощена своим делом, так серьёзна, так... заботлива. И Билли вдруг подумала: когда в последний раз кто-то так о ней заботился? Не ассистент по вызову, не менеджер по райдеру, а просто человек, которому не всё равно?

– Почему ты всегда рядом? – спросила она тихо.

Лия подняла голову. Их глаза встретились.

– Потому что я хочу быть рядом, – сказала она просто. – Разве этого недостаточно?

Билли не ответила. Она не могла. Горло перехватило, а в глазах снова защипало – но на этот раз не от боли. Она просто сидела и смотрела, как Лия забинтовывает её запястье – аккуратно, профессионально, оставляя бинт достаточно свободным, чтобы не давил, но достаточно плотным, чтобы держался.

– Всё. К утру будет лучше. Обещаю.

– Ты всегда обещаешь, что будет лучше.

– Потому что так и будет. Я не даю пустых обещаний.

Билли опустила взгляд на забинтованное запястье. Потом перевела его на костёр, где Нат всё так же сидел в кресле, допивая пиво. Он даже не заметил, что она обожглась. Не услышал её крика. Не обернулся.

– Он даже не заметил, – сказала Билли. Это был не вопрос.

– Нет, – тихо ответила Лия. – Не заметил.

Они обе замолчали. Где-то в лесу ухала сова. Костёр потрескивал, выбрасывая в небо снопы искр. И в этой тишине Билли почувствовала, как внутри что-то сдвинулось. Что-то важное. Что-то, о чём она пока не готова была думать, но что уже нельзя было игнорировать.

Ночь в Секвойе наступила быстро – лес словно утонул в темноте, и только костёр, который Нат разжёг час назад, отбрасывал дрожащий оранжевый свет на лица. Пахло дымом, хвоей и чем-то сладким – не то смолой, не то ночным воздухом, который в горах всегда пахнет по-другому. Чище. Глубже.

Нат сидел в раскладном кресле, вытянув ноги к огню. В одной руке – банка пива, в другой – телефон. Экран подсвечивал его лицо холодным белым светом, делая черты резкими, усталыми. Он не смотрел на небо. Ему было неинтересно. Он вообще редко смотрел вверх – Лия заметила это ещё в их первую совместную встречу. Он смотрел в телефон, в зеркало, в тарелку. Но не на звёзды.

Билли сидела на поваленном бревне, подобрав ноги под себя и закутавшись в плед, который ей принесла Лия: «Чтобы ты не замёрзла». Лия – рядом, на том же бревне, но чуть поодаль. Между ними было расстояние, которое они не нарушали, но которое ощущалось как натянутая струна. Ещё немного – и зазвучит.

– Я никогда не видела столько звёзд, – сказала Лия, глядя вверх.

Это была правда. В Лос-Анджелесе небо всегда было мутным, засвеченным, как старая плёнка. А здесь, в горах, оно раскрылось, как купол, – бесконечное, живое, усыпанное звёздами так густо, что, казалось, можно протянуть руку и зачерпнуть.

Билли повернулась к ней. В отсветах костра её лицо было мягким, тёплым, и в глазах плясали искры.

– Подожди, – сказала она, и её губы тронула загадочная улыбка. – Это ещё не всё. Сейчас будет вообще...

– Что? – Лия посмотрела на неё и на секунду забыла, что рядом сидит Нат. Забыла, что они втроём. Забыла, что между ними пока ничего не сказано.

– Сюрприз.

Билли отвернулась, снова подняла лицо к небу, и Лия не могла отвести от неё взгляд. В этом моменте было что-то почти невыносимое: Билли, закутанная в плед, с растрёпанными после долгого дня волосами, с блестящими глазами, в которых отражались звёзды. Она была красива так, что у Лии сдавило грудь. Она была так красива, что хотелось зажмуриться.

– Сюрприз, – повторила Лия тихо, сама не зная зачем.

– Ага. – Билли улыбнулась, не глядя на неё. – Ты любишь сюрпризы?

– Не всегда.

– Этот понравится.

Нат хмыкнул, не отрываясь от телефона.

– Вы как две школьницы, честное слово. Звёзды, сюрпризы... – Он глотнул пива. – Я вот не понимаю, что вы там разглядываете. Обычное небо.

Билли не ответила. Она только чуть сжалась, как делала всегда, когда он говорил с ней таким тоном. Лия заметила это – как её плечи подались вперёд, как ушла улыбка. И ей захотелось сказать Нату что-то резкое. Но она сдержалась. Не здесь. Не сейчас.

– Обычное для тебя, – тихо сказала Лия, не оборачиваясь к нему. – А для нас – нет.

Нат фыркнул, но промолчал. Через несколько минут он поднялся, сказал, что пошёл спать, и скрылся в автодоме. Хлопнула дверь. И наступила тишина – та самая, которая бывает только в горах. Только треск костра, далёкое уханье совы и их дыхание.

– Он не понимает, – сказала Билли, когда тишина стала слишком большой.

– Понимает, – возразила Лия. – Просто не хочет смотреть.

– Может быть.

Билли подвинулась ближе. Совсем чуть-чуть, но Лия почувствовала это движение всей кожей. Теперь их плечи почти соприкасались. Ещё немного – и...

– Смотри, – вдруг прошептала Билли, указывая вверх. – Смотри!

Лия подняла голову.

Небо было не просто звёздным. Оно горело. Млечный Путь протянулся через весь небосвод, как серебряная река, – такой яркий, такой близкий, что, казалось, можно услышать его шум. Звёзды мерцали, переливались, дрожали, как живые. И в этом бесконечном свете было что-то, от чего перехватывало дыхание.

– Вот это и был сюрприз, – тихо сказала Билли. – Оно всегда появляется где-то после полуночи. Я знала, что ты захочешь увидеть.

Лия не могла говорить. Она смотрела на небо, и внутри неё что-то разворачивалось – медленно, как рассвет. Она повернулась к Билли, чтобы сказать спасибо, но та уже смотрела на неё. Не на звёзды. На неё.

– Ну как? – спросила Билли.

– Это самое красивое, что я видела, – ответила Лия, не отводя взгляда.

– Звёзды?

– И они тоже.

Билли моргнула. В свете костра её щёки порозовели, и она быстро отвернулась, словно испугавшись того, что только что произошло. Но Лия видела: она улыбалась. Краешком губ. Для себя.

Они просидели так до самого рассвета. Не разговаривая. Иногда их пальцы случайно соприкасались на бревне, и никто не одёргивал руку. Никто не извинялся. Это было как договор – молчаливый, хрупкий, но настоящий. О том, что что-то начинается. О том, что это больше, чем просто работа. О том, что ночь в Секвойе они запомнят навсегда.

Утро последнего дня выдалось пасмурным. Небо затянуло серыми облаками, и лес, который в солнечных лучах выглядел как сказка, теперь казался мрачным и немного печальным. Как будто он тоже не хотел, чтобы они уезжали.

Вещи были почти собраны. Нат возился с автодомом – проверял что-то в моторе, ругаясь сквозь зубы. Лия укладывала рюкзаки, пересчитывала бутылки с водой, проверяла, не забыли ли они чего. И тут она заметила, что Билли нигде нет.

Она нашла её за автодомом, на поваленном стволе старой секвойи. Билли сидела, обхватив себя руками, и смотрела вдаль – туда, где деревья расступались и виднелся край обрыва. Она не двигалась. И она плакала.

Не так, как вчера – беззвучно, двумя слезинками. По-настоящему. Её плечи вздрагивали, дыхание было прерывистым, а по щекам текли слёзы – одна за другой, не останавливаясь. Она не вытирала их. Просто позволяла им течь.

Лия остановилась в нескольких шагах. Что-то внутри неё сжалось – больно, остро. Она видела Билли разной: смеющейся, уставшей, злой, испуганной. Но такой – сломленной, потерянной, плачущей в одиночестве. – она её ещё не видела.

– Эй, – сказала она тихо, подходя ближе. – Можно?

Билли не ответила, но и не отстранилась. Лия опустилась на ствол рядом с ней. Не слишком близко, чтобы не давить, но достаточно, чтобы Билли знала: она здесь. Она ждала. Она не спрашивала, что случилось. Она знала, что иногда слова не нужны.

Они сидели так несколько минут. Билли плакала, Лия молчала. Ветер шевелил кроны секвой, и где-то далеко стучал дятел – ритмично, монотонно, как метроном.

– Я не хочу назад, – сказала Билли наконец. Её голос был хриплым, сломленным. – Я не хочу возвращаться. Я не хочу снова притворяться, что всё в порядке. Я не хочу снова быть виноватой во всём. Я не хочу, чтобы на меня кричали. Я не хочу, чтобы меня не замечали. Я устала. Я так устала, Ли.

Она произнесла её имя – Ли, – и это прозвучало как молитва. Как просьба о спасении.

Лия больше не могла сидеть в стороне. Она придвинулась ближе и обняла Билли за плечи – осторожно, давая ей возможность отстраниться, если нужно. Но Билли не отстранилась. Наоборот – она прижалась к ней, уткнулась лицом в изгиб её шеи и заплакала ещё сильнее. Её слёзы были горячими на коже Лии, её тело дрожало, её пальцы вцепились в рубашку Лии, как будто та была единственным, что удерживало её от падения в пропасть. Лия держала её – крепко, надёжно, не давая упасть. Одной рукой она гладила её по спине, второй – по волосам, и её губы шептали что-то успокаивающее – не слова даже, а звуки, интонации, обещания.

– Я здесь. Я с тобой. Всё будет хорошо. Я не дам тебя в обиду. Ты не одна. Слышишь? Ты не одна.

Она повторяла это снова и снова, как заклинание, и постепенно рыдания Билли стихали. Плечи перестали вздрагивать. Дыхание выровнялось. Она всё ещё плакала, но уже тихо, обессиленно, как ребёнок, который выплакал все слёзы.

– Почему ты такая? – прошептала Билли, не поднимая головы.

– Какая?

– Добрая. Заботливая. Ты всегда рядом. Всегда. Когда я падаю – ты поднимаешь. Когда мне больно – ты лечишь. Когда мне страшно – ты обнимаешь. Почему? Ты же меня едва знаешь. Мы знакомы всего неделю. Почему тебе не всё равно?

Лия задумалась. Она могла бы сказать что-то простое – «потому что ты хороший человек» или «потому что так правильно». Но она хотела быть честной. С Билли. С собой.

– Потому что я вижу тебя, – сказала она наконец. – Не «Билли Айлиш». Не поп-звезду. Не обложку журнала. Я вижу тебя. Настоящую. Ту, которая радуется оленям на дороге. Ту, которая обожает маршмеллоу. Ту, которая плачет на поваленном дереве, потому что устала притворяться сильной. Я вижу тебя, и мне не всё равно. Это не потому, что я добрая. Это потому, что ты... заслуживаешь. Просто заслуживаешь, чтобы кто-то был рядом.

Билли подняла голову. Её лицо было мокрым от слёз, глаза покраснели, нос опух. Она не была похожа на поп-звезду. Она была похожа на человека – живого, уязвимого, настоящего.

– Ты правда так думаешь?

– Я не думаю. Я знаю.

Билли смотрела на неё долго – изучающе, недоверчиво, как смотрят на что-то слишком хорошее, чтобы быть правдой. А потом она сделала то, чего Лия не ожидала: она снова прижалась к ней и обняла – крепко, отчаянно, словно боялась, что Лия исчезнет, если она отпустит.

– Спасибо, – прошептала она. – За всё. За то, что ты здесь. За то, что ты... ты.

– Всегда, – ответила Лия. – Я всегда буду здесь.

Они ещё долго сидели на поваленном стволе, и лес обнимал их своей тишиной. Где-то вдалеке Нат сигналил – торопил, злился, что они задерживаются. Но Лия не двигалась. Она держала Билли за руку и ждала, пока та перестанет дрожать.

– Пойдём, – сказала она наконец, когда Билли вытерла последние слёзы.

– Куда?

– Домой. В смысле – в автодом. А потом – на площадку. И дальше. Куда бы ты ни пошла – я с тобой.

Билли кивнула. Она встала, всё ещё опираясь на Лию, и они пошли обратно к автодому. Нат встретил их недовольным взглядом.

– Ну наконец-то. Я уже думал, вы там корни пустили. Что за слёзы опять? Вечно ты плачешь. Из-за чего на этот раз? Дерево не так посмотрело?

Билли открыла рот, чтобы ответить – может быть, оправдаться, может быть, извиниться, – но Лия сжала её руку и остановила.

– Садись в машину, – сказала она тихо, обращаясь только к Билли. – Я разберусь.

Билли кивнула и забралась в автодом. Лия повернулась к Нату. Она ничего не сказала – просто посмотрела на него тем самым взглядом, который заставлял съёмочную группу замолкать. Нат осёкся, пробормотал что-то себе под нос и сел за руль.

Они выехали из парка, и секвойи провожали их, как молчаливые стражи. Билли сидела у окна и смотрела, как лес становится всё меньше, а потом исчезает за поворотом. Её глаза всё ещё были красными, но она больше не плакала. Она просто смотрела в окно и думала. Думала о том, что впервые за долгое время кто-то увидел её. Не обложку. Не образ. Её.

А Лия сидела рядом и думала о том же. О том, что эта девушка с разбитыми коленями и обожжённым запястьем, с глазами цвета неба и улыбкой, от которой внутри всё переворачивается, стала для неё важнее, чем любой сценарий. Важнее, чем любой фильм. Важнее, чем всё.