2.

Утро третьего дня выдалось душным и неподвижным. Солнце висело над полем, как раскалённая монета, и воздух дрожал над землёй.

Съёмочная группа двигалась медленно, экономя силы, и даже Маркус, обычно энергичный, сидел под навесом с мокрым полотенцем на шее и обмахивался раскадровкой. Сцену с падением решили отложить. Лия сама настояла – после вчерашнего она хотела, чтобы у Билли было хотя бы два дня на заживление. Продюсеры поворчали, но согласились: в конце концов, главная звезда проекта должна быть в кадре без кровоподтёков.

День прошёл в съёмках крупных планов и общих панорам поля, которые можно было сделать без Ната и без трюков. Вечер опустился на поле стремительно и безжалостно – как всегда в калифорнийской глуши. Днём солнце плавило воздух, выжигало траву добела, но стоило ему уйти за холмы, и температура падала на десять градусов за час. Ветер, горячий и сухой весь день, теперь стал колючим и влажным – с океана потянуло холодом.

Когда солнце наконец смягчилось и окрасило горизонт в персиковые тона, вся группа собралась под навесом для ужина.

Под брезентовым навесом зажгли аккумуляторные лампы. Их жёлтый свет заливал складные столы, сдвинутые в один длинный ряд, и лица людей, собравшихся вокруг. Кейтеринг привезли час назад – запах разогретого риса, жареных овощей и соевого соуса висел в воздухе, смешиваясь с вездесущей пылью и полынью.

Ассистенты расставили складные столы, кто-то принёс колонку, из которой тихо играл фолк-плейлист, и усталые, пропотевшие люди наконец получили заслуженный перерыв.

Группа ела молча и сосредоточенно. Так едят люди, которые целый день провели на ногах под палящим солнцем, сворачивая и разворачивая оборудование, таская кабели и световые приборы. Усталость была общей, почти осязаемой – она лежала на плечах, как пыль, и делала всех равными. Звукооператор клевал носом над супом. Гримёр, молодая женщина по имени Синтия, задумчиво ковыряла палочками рис, глядя в одну точку. Маркус, оператор, сидел с краю и что-то тихо обсуждал с ассистентом, показывая на телефоне кадры прошедшей смены.

Нат вышел из своего трейлера последним.

Трейлер у него был отдельный – не тот, что делили Билли и гримёр, и не общий шаттл для группы. Небольшой, но свой. Он вообще многое делал отдельно. Ел отдельно, приезжал отдельно, уезжал отдельно. Даже воздух вокруг него был какой-то другой – густой от одеколона, слишком резкого для полевого лагеря.

В руках у него был чёрный термокейс – явно не из общего кейтеринга. Он сел с краю, подальше от остальных, отщёлкнул замки и начал выкладывать контейнеры. Стейк, нарезанный ровными ломтиками. Жареный лук. Картофельное пюре с зеленью. От всего этого шёл пар, густой и сытный, и несколько человек за столом невольно покосились в его сторону. Никто ничего не сказал, но тишина на секунду стала другой – напряжённой.

Нат не заметил. Или сделал вид.

Он ел быстро, жадно, уткнувшись в телефон. Новости, соцсети, чьи-то комментарии – его большой палец скользил по экрану, пока челюсти ритмично перемалывали мясо. За весь вечер он ни разу не поднял глаза на команду.

Остальные постепенно подтянулись к столам со снэками – сэндвичами, фруктами, чипсами, которые заказали для всех. Люди набирали еду, рассаживались кто на стульях, кто прямо на траве, и устало переговаривались.

Билли вернулась последней.

Она задержалась у грим-стейшна – Синтия помогала ей смывать остатки макияжа, того самого, «дымчатого», который они придумали для вечерних кадров. Без макияжа лицо у Билли было совсем юным – кожа бледная, почти фарфоровая, и только под глазами темнели круги. Усталость она носила иначе, чем все остальные. Привыкла.

Она подошла к общему столу лёгким, танцующим шагом – и замерла у снэков. Нахмурилась. Протянула руку, приподняла пустую упаковку из-под крекеров. Заглянула в коробку из-под сэндвичей.

Пусто.

Коробки были разорваны и смяты, контейнеры с фруктами выскоблены до дна. Только скомканные салфетки, пластиковые крышки, одинокий пакетик кетчупа, прилипший к столу.

Она обернулась.

За столом сидело человек пятнадцать. Все ели. Кто-то – из картонных коробок, кто-то – из пластиковых контейнеров. Кто-то доедал суп, кто-то уже пил чай.

У всех были тарелки, контейнеры, бутылки с водой. Кто-то смеялся, кто-то пересказывал вчерашний момент со съёмок. Никто не заметил, что она стоит у пустого стола. Никто не посмотрел на неё. Тишина стала другой – не усталой, а неловкой. Той самой, когда пятнадцать человек одновременно решают, что лучше сделать вид, будто они ничего не заметили.

Билли постояла ещё пару секунд. Потом пошла к Нату и села рядом – осторожно, словно не была уверена, что ей рады.

Она села рядом с ним – не вплотную, но достаточно близко, чтобы между ними мог поместиться только воздух. Положила ладонь на край стола – ту самую, с пластырем-второй кожей, который Лия наклеила вчера. Пластырь уже чуть отошёл по краям, но держался.

– Эй, – сказала она негромко. – А что, снэки уже закончились?

Нат не поднял глаз от телефона. Он что-то жевал и одновременно листал ленту.

– Ага, – буркнул он.

Билли помолчала. Она посмотрела на его тарелку, где ещё оставалась половина порции. Потом на свои руки, на заклеенные пластырем ссадины.

– А... – начала она, и её голос прозвучал тише, чем ей хотелось. – Я просто тоже проголодалась.

В её голосе не было требования. Только тихая констатация факта – как будто она сообщала погоду. Но пальцы второй руки – той, что без пластыря, – чуть сжались в кулак на колене.

Она всё ещё надеялась – на что? На то, что он заметит её. Что он поймёт. Что поднимет глаза, увидит её, скажет: «Ой, точно, ты же не ела, держи, тут много». Что просто посмотрит на неё, а не в телефон. Как сделал бы любой человек, который... который видит.

Нат наконец поднял глаза. Медленно, с видимым усилием – как будто оторваться от телефона было физически трудно. Посмотрел на неё. На её пустые руки. На её лицо.

– Чего? – спросил он. И в этом «чего?» не было вопроса. Было раздражение.

– Может... – Билли запнулась. – Может, поделишься?

Пауза. Долгая – в три удара сердца. За столом кто-то перестал жевать.

В этот момент что-то в его лице изменилось. Не гнев – скорее раздражение, усталое, почти скучающее. Как будто его спросили о чём-то, что он считал давно решённым и не стоящим внимания.

– Билли, – сказал Нат громко, гораздо громче, чем требовалось, – я весь день пахал как лошадь. Дай хоть поесть мне нормально.

Он встал – резко, так что стул скрипнул по сухой земле. Пластиковый стакан на столе покачнулся, но не упал. Нат сгрёб свои контейнеры обратно в кейс, защёлкнул замки – резко, звонко – и пошёл прочь, к своему трейлеру, даже не обернувшись.

Билли осталась сидеть одна.

Её ладонь всё ещё лежала на столе. Красный свитер – тот самый, мягкий кашемировый – чуть сполз с плеча, обнажая ключицу. Она не двигалась. Не плакала. Просто сидела и смотрела в пустоту перед собой, а щёки медленно, неумолимо заливались краской – от шеи к вискам, как наступающий прилив.

Стыд. Жгучий, детский, беспомощный. Не за себя – за него. За то, что все это видели. За то, что она сидит здесь, мировая звезда, и не может получить кусок хлеба от собственного парня.

За столом никто не шевелился.

Синтия отчаянно изучала свой рис. Маркус вдруг заинтересовался шнурками на ботинках. Звукооператор проснулся и тут же пожалел об этом. Тишина стояла такая, что было слышно, как за холмами лает койот.

– Эй, Билли?

Голос Лии разорвал тишину, как тёплая игла – тонко и точно. Он прозвучал негромко, но в этом всеобщем оцепенении он был громче любого крика.

Билли моргнула и обернулась.

Лия сидела поодаль, прямо на земле, в нескольких метрах от общего стола. Она не сидела за столом – то ли места не хватило, то ли не хотела. Под ней была расстелена её красная рубашка в клеточку – та самая, которую она носила поверх белой футболки. Теперь рубашка лежала на траве, а Лия сидела на ней, скрестив ноги, с пластиковым контейнером в одной руке и термосом в другой. Джинсы у неё были пыльные, волосы растрепаны, на щеке – полоса от травинки, которую она, видимо, задумчиво жевала и которая теперь отпечаталась, оставив след. Она была похожа на студентку на пикнике, а не на режиссёра многомиллионного клипа.

Лия похлопала ладонью по рубашке рядом с собой.

– Иди сюда.

И Билли пошла. Не к трейлеру. Не к столу. К ней.

Она опустилась на рубашку, скрестив ноги, и от травы сразу потянуло холодом. Но рубашка под ней была тёплой – хранила тепло тела Лии. Билли машинально отметила это где-то на задворках сознания.

Лия протянула ей свой кейс – простой, пластиковый, с откидной крышкой. Внутри был рис с шафраном, тушёные овощи – цукини, перец, баклажаны – и несколько листиков базилика сверху. Простая еда из общего кейтеринга, но от неё шёл пар, и пахла она уютно, почти по-домашнему.

– Половина твоя.

Билли замотала головой, и в её глазах промелькнуло что-то почти паническое – нежелание быть обузой, нежелание снова просить.

– Что... нет, я не могу. Это твоё, я не...

– Возьми, пожалуйста.

Лия сказала это мягко, но так, что отказ был невозможен. В её голосе не было жалости – только тепло, только ровное, спокойное «я с тобой». Билли посмотрела на неё, и что-то в её лице дрогнуло, разжалось.

Она взяла контейнер. Их пальцы соприкоснулись – на долю секунды. У Лии они были тёплые, сухие, с коротко стриженными ногтями без лака. У Билли – всё ещё холодные после вечернего воздуха.

– Спасибо, – сказала она тихо.

Лия тем временем достала из рюкзака термос и две металлические кружки. Отвинтила крышку, и в воздухе поплыл запах травяного чая – мята, ромашка, что-то цитрусовое. Она наполнила обе кружки, протянула одну Билли.

– За хороший вечер.

Билли взяла кружку обеими руками, и пар от чая затуманил её лицо на секунду. Она сделала глоток, потом ещё один, и Лия увидела, как её плечи наконец опускаются, перестают быть поднятыми к ушам. Они ели молча, глядя на закат. Рис был тёплым, овощи – пряными, и где-то вдалеке Маркус рассказывал кому-то историю о том, как он снимал рекламу на Аляске и чуть не потерял камеру в снегу. Смех доносился до них приглушённо, как из другого мира.

Утро началось с тишины – той редкой, драгоценной тишины, которая бывает только вдали от городов. Поле ещё спало под одеялом росы. Трава была серебряной от влаги, и в первых лучах солнца каждая травинка горела, как натянутая струна. Воздух был прохладный, почти сладкий, и пахло шалфеем, мокрой землёй и чем-то цветочным – может, диким луком, может, ещё чем-то, что Лия не могла опознать.

Она сидела на складном стуле у шаттла с бумажным стаканчиком кофе и смотрела в раскадровку. Точнее, делала вид, что смотрит. На самом деле она просто сидела и дышала – пять минут покоя перед длинным днём. Сцены с падением отложили до вечера, чтобы дать ранкам Билли окончательно зажить, но работы всё равно хватало.

Билли появилась из-за угла грим-стейшна бесшумно – как кошка, как призрак, как человек, который привык двигаться в своём ритме, не совпадающем с ритмом остального мира. Волосы у неё были влажные после душа, чёрные пряди прилипли к шее. Свитер – тот самый красный, уже отстиранный, – сиял в утреннем свете как пятно живой краски на фоне выжженной травы. Он делал её похожей на студентку художественного колледжа, а не на мировую звезду. Зелёные брюки чуть мешковато сидели на бёдрах. Без макияжа, без сцены, без камер – она была просто девушкой, которая плохо спала и хочет приключений.

– Слушай, – сказала она, присаживаясь на корточки рядом с Лией, и в голосе её звенело что-то мальчишеское, заговорщическое. – Сегодня с утра мы всё равно свободны, так?

– Так. До вечера.

– Тут недалеко есть водопад. Мне парень из локейшн-отдела рассказал. Не туристический, местный. Говорит – небольшой, но безумно красиво. Я подумала... утро свободное, погода хорошая. Может, сходим? Ты, я... и Нат, наверное.

Лия заметила, как она добавила «и Нат» с лёгкой запинкой, как будто это была запоздалая мысль, которую вставили по привычке.

– А далеко идти? – спросила она.

– Километров пять. Ну, может, чуть больше. Там тропа, несложно.

Лия подумала о своей спине – старой университетской травме, которая иногда давала о себе знать. Но потом она посмотрела на Билли: Билли сияла. Буквально – в глазах плясали солнечные зайчики, и вся она была как сжатая пружина: энергия, которой некуда деваться.

– Пять километров по жаре.

– Мы возьмём воду, – тут же ответила Билли.

Лия хмыкнула, отхлебнула кофе. Билли смотрела на неё выжидающе, и в этом взгляде была такая детская, незамутнённая радость – как будто они не на съёмках клипа за миллион долларов, а в летнем лагере, и вожатая только что объявила поход.

– Ладно, – сказала Лия. – Уговорила.

– Да! – Билли подскочила и хлопнула в ладоши – и тут же поморщилась, потому что ссадины ещё давали о себе знать. Но улыбка не погасла.

И тут из-за угла шаттла появился Нат. Как будто ждал за углом. Как будто слушал.

– Куда? – спросил он. Голос был ровный, но что-то в нём – какая-то металлическая нотка – заставило Лию насторожиться.

Билли обернулась. Улыбка чуть дрогнула – на микрон, на миллиметр. Но устояла.

– К водопаду. Хочешь с нами?

– К водопаду? – Он скривился. – Пять километров пешком по жаре ради какой-то лужи? Серьёзно?

– Если не хочешь – не иди, – сказала Билли без вызова. Почти ласково.

Нат помолчал. Посмотрел на Лию – быстро, скользко. Потом снова на Билли.

– Нет уж. Пойду. Присмотрю за вами.

«За вами» – как будто они две школьницы, сбежавшие с уроков. Как будто без него они пропадут. Как будто он имеет право.

Вышли через двадцать минут. Лия взяла рюкзак – воду, пару яблок, аптечку (на всякий случай). Билли взяла только себя – лёгкую, быструю, нетерпеливую. Волосы она заплела в две косы – получилось по-детски трогательно. Нат взял телефон, хотя связи здесь почти не было, и плохое настроение.

Сначала тропа была почти приличной – утоптанная земля, редкие камни, кусты шалфея по бокам. Но чем дальше они уходили от лагеря, тем более дикой становилась местность. Нат начал ворчать.

– Пять километров. Пять. Ты представляешь, сколько это? – говорил он, пиная мелкий камешек. – Мы что, не могли просто в бассейне позагорать? У нас съёмки вечером, между прочим.

– Там красиво, – сказала Билли, не оборачиваясь. Она шла впереди, и её голос звучал бодро, но Лия слышала в нём напряжение. – Тебе понравится.

– Угу, понравится, – буркнул Нат.

Холмы поднимались и опускались волнами, трава становилась выше, воздух – гуще. Солнце поднималось быстро. Через час уже припекало так, что рубашка Лии промокла на спине и прилипла к коже. Белая футболка под ней стала прозрачной от пота.

Билли шла первой – быстро, почти бежала. Красный свитер мелькал в зелени, как сигнальный флаг. Она то и дело оборачивалась, чтобы показать Лии то ящерицу, замершую на камне, то причудливый кактус-опунцию, то облако, похожее на кита. Говорила без умолку.

– Смотри, смотри! Это чапараль, да? Я читала, что он пахнет дождём, даже когда дождя нет. Чувствуешь?

Лия принюхалась. Пахло действительно чем-то влажным и зелёным – странный запах посреди сухой травы.

– Чувствую.

– А вот там, видишь, коршун! Или это гриф? Я никогда не различаю. В детстве хотела быть орнитологом.

– Орнитологом?

– Ага. Птицы же крутые. Они просто... летят. Никому ничего не должны.

Лия улыбнулась. Билли говорила, перескакивая с темы на тему – о новом альбоме, о студии в Токио, о странном сне про медуз, о том, как она писала «CHIHIRO» в три часа ночи, босиком на балконе отеля. Её мысли неслись как поток – быстрый, искрящийся, и Лия просто слушала, иногда вставляя слово-другое, и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди.

Нат плёлся позади. Метрах в десяти, иногда дальше. Он не слушал Билли. Может, и не слышал. Он спотыкался о корни, матерился, то и дело сверялся с телефоном, хотя связи не было.

– Долго ещё? – крикнул он в третий раз за полчаса.

– Мы уже час идём! Жара тридцать градусов! Я говорил, что это дурацкая идея! Серьёзно, Билли, кому вообще нужен этот водопад? У тебя съёмки вечером, ты устанешь, будешь выглядеть ужасно...

Билли не отвечала. Она просто продолжала идти, и её спина – в красном свитере, прямая, напряжённая – говорила больше любых слов.

Лия замедлила шаг и поравнялась с Натом. Посмотрела на него – без агрессии, просто оценивающе.

– Слушай, – сказала она тихо, так чтобы Билли не услышала. – Если тебе тяжело – возвращайся. Мы догоним.

Нат посмотрел на неё.

– Ага, сейчас же. Чтобы вы тут без меня? – Он хмыкнул. – Нет уж, подруга. Я свою девушку одну с кем попало не оставлю.

«С кем попало». Лия промолчала. Но что-то в груди сжалось – туго, знакомо. Она уже слышала такие интонации. От других людей, в другой жизни.

Утро становилось всё жарче. Солнце поднималось выше, и воздух наполнялся густым, пряным запахом шалфея и разогретой земли. Калифорнийский чапараль – сухие кустарники, низкорослые дубы, островки колючей травы – тянулся во все стороны. Тропа то поднималась вверх по склону, то ныряла в тень редких деревьев, и каждый подъём давался тяжелее предыдущего.

Билли была неутомима. Она бежала впереди, показывая Лие то на ящерицу, замершую на камне, то на цветок юкки, пробившийся сквозь сухую землю, то на ястреба, парящего в восходящем потоке.

– Смотри, смотри, эвкалипт! – кричала она. – Я обожаю запах эвкалипта. Во Франции есть эвкалипты?

– На юге есть, – отвечала Лия, улыбаясь. Она старалась не отставать, хотя спина уже начинала ныть. – Но больше лаванды.

– Лаванда... – мечтательно повторила Билли, словно пробуя слово на вкус. – Я хочу когда-нибудь поехать в Прованс. Смотреть на поля. Просто сидеть и смотреть.

– Приезжай, – сказала Лия. – Я покажу.

Их глаза встретились, и что-то в этот момент произошло – что-то, что Лия не могла назвать, но почувствовала кожей. Как обещание. Как возможность.

– Эй, голубки, – раздался голос Ната сзади. – Водопад где? Я уже вспотел.

Билли вздохнула и пошла дальше.

К водопаду они вышли около полудня, когда солнце стояло в зените и жара стала почти невыносимой. Но здесь, в чаще дубов и папоротников, воздух был другим – влажным, прохладным, густым от запаха воды и мха. Тропа сделала последний поворот, и перед ними открылась небольшая долина, зажатая между скал. Водопад был метров десять в высоту – не грандиозный, но изящный: вода срывалась с каменистого уступа и падала в круглое озерцо, тёмно-зелёное и на вид бесконечно глубокое.

Билли замерла у кромки воды. Красный свитер сиял в полумраке чащи. Она стояла, запрокинув голову, и смотрела, как вода падает и падает, и на лице её было выражение абсолютного, ничем не замутнённого счастья.

– Боже, – выдохнула она. – Лия, ты только посмотри. Это... это самое красивое, что я видела за год.

Лия стояла рядом, и она была вынуждена признать, что Билли права. Свет пробивался сквозь листву, дробясь в воде на тысячу осколков. От водопада поднималась мелкая водяная пыль, и если приглядеться, можно было увидеть крошечную радугу.

– Вижу, – сказала она.

Нат подошёл сзади. У него был красный, потный лоб. Футболка под мышками потемнела. Он тяжело дышал и смотрел на водопад с выражением глубокого разочарования – как будто тот лично его оскорбил.

– Ну и что? – сказал он. – Вода как вода. Ради этого мы пёрлись два часа?

Билли не ответила. Она присела на корточки у воды, опустила ладонь в чашу – осторожно, пластырем вверх. Вода была ледяная, горная. Она засмеялась от неожиданности – коротко, звонко.

– Холодная!

– Билли, отойди от края, – сказала Лия автоматически. – Там скользко.

– Да ладно, я аккуратно...

Нат подошёл к краю озерца и заглянул в воду.

– Неплохо, – признал он. – Можно искупаться.

– Я не умею плавать, – сказала Билли.

Это было сказано просто, без жалобы, как констатация факта. Она стояла у самой кромки воды, засунув руки в карманы штанов, и смотрела на водопад.

– Да ладно? – Нат усмехнулся. – Ты серьёзно? Ты выросла в Лос-Анджелесе и не умеешь плавать?

– Ну вот так, – пожала плечами Билли. – Не научилась.

– Это легко, – сказал Нат. – Смотри.

Всё произошло за секунду. Он подошёл к ней сзади – и толкнул. Не сильно, игриво, как толкают в бассейне. Но край был скользким от водяной пыли, и Билли не ожидала. Она вскрикнула, потеряла равновесие и рухнула в воду.

Звук был глухой, нестрашный – такой, с каким падает в пруд камень. Но Лия уже знала. Она не знала фактов – Билли не говорила раньше, что не умеет плавать, – но она знала телом, инстинктом, и этого было достаточно.

Билли ушла под воду с открытыми глазами.

Вода была ледяной – горной, обжигающей. Она сомкнулась над Билли мгновенно, без всплеска, без крика. Просто красный свитер мелькнул и исчез под зеленоватой поверхностью, и мир для неё превратился в беззвучный, пузырящийся хаос. Вода попала в нос, в горло, в лёгкие. Руки взметнулись вверх – пальцы растопырены, хватаются за пустоту, – но ухватиться было не за что.

Лия сбросила кроссовки одним движением. Телефон вылетел из кармана и упал в траву. Она прыгнула следом, даже не успев подумать – просто тело среагировало раньше мозга.

На берегу, за её спиной, Нат стоял и смотрел. Он не двинулся с места. Просто стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал. На его лице застыло странное выражение – не испуг, не паника, а скорее лёгкое недоумение, как будто он смотрел фильм и не понимал, почему герои так суетятся.

– Эй, – крикнул он, – она что, реально не умеет плавать?

Ему никто не ответил. Лия уже нырнула.

Она открыла глаза под водой – всё было зелёным, размытым, нереальным. Вода обожгла холодом – ледяным, шокирующим. На секунду перехватило дыхание. А потом она нырнула глубже и увидела Билли – размытый красный силуэт, опускающийся на дно. Её руки были раскинуты, волосы плыли вокруг лица как чёрный дым. Глаза закрыты. Изо рта вырывались последние пузырьки воздуха – серебряные, дрожащие, поднимающиеся к поверхности.

Три гребка. Лия схватила её поперёк груди, как учили когда-то, сто лет назад, на курсах спасателей в Марселе. Рванула вверх. Вытолкнула на поверхность, к воздуху, к свету. Три гребка – и она уже тащила Билли к берегу, к плоским камням, поросшим мхом.

– Билли! – голос сорвался в крик. – Билли, очнись!

Она вытащила её на камни. Уложила на спину. Билли не дышала. Губы посинели. Лицо было бледным, почти серым. Мокрый красный свитер прилип к телу, и Лия рванула его вверх – не снимая, просто освобождая грудную клетку. Прижала ухо к груди Билли. Ничего. Дыхания не было. Пульс – она нащупала сонную артерию дрожащими пальцами – был, но слабый, нитевидный, едва различимый.

– Нет, – прошептала она. – Нет, нет, нет...

Дальше – автоматически. Курсы первой помощи, Марсель, лето две тысячи какого-то года. Тридцать нажатий на грудную клетку – она давила, считая про себя, чувствуя, как рёбра прогибаются под ладонями. Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать. Только бы не сломать. Только бы не навредить.

Сзади раздались шаги. Медленные, неторопливые. Нат подошёл ближе и теперь стоял прямо над ними.

– Она дышит? – спросил он. Его голос звучал почти лениво.

Лия не ответила. Она делала массаж сердца – тридцать нажатий, ритмично, сильно. Рёбра прогибались под ладонями. Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять. Только бы не сломать. Только бы не навредить.

– Может, скорую вызвать? – спросил Нат, и в его голосе было что-то почти издевательское. – Или ты сама справишься?

– Вызывай, – бросила Лия, не оборачиваясь.

Он не двинулся. Просто продолжал стоять, засунув руки в карманы, и смотреть, как его девушка умирает на камнях.

Лия наклонилась. Запрокинула голову Билли, зажала ей нос двумя пальцами. Наклонилась. Её губы коснулись губ Билли – холодных, безжизненных, с привкусом озёрной воды. Она выдохнула – медленно, размеренно, – и увидела, как грудная клетка приподнялась.

– Давай, – прошептала она. – Давай, дыши.

Второй выдох. Грудная клетка снова поднялась и опустилась. Но сама Билли не дышала. Её глаза были закрыты, ресницы – мокрые, слипшиеся, – не дрожали.

– Билли, пожалуйста. – Лия снова нажала на грудную клетку. Раз, два, три. – Пожалуйста, открой глаза. Пожалуйста.

– Ого, – раздался голос Ната сверху. – Прямо губы в губы. Романтично.

Лия не слышала его. Весь мир сузился до губ Билли, до её грудной клетки, до ладоней, которые снова и снова нажимали на грудину. Раз, два, три. Вдох. Раз, два, три. Вдох.

– Я, кстати, не знал, что она не умеет плавать, – продолжал Нат всё тем же тоном. – Она не говорила. А ты откуда знаешь? Вы что, обсуждали это? Когда успели?

– Ты что, совсем идиот? – голос Лии был тихим, но каждое слово звенело от ярости. – Она сказала, что не умеет плавать. Она. Сказала. Тебе. Ты мог её убить.

– Да ладно, я же рядом был, – начал он. – Я бы вытащил. Просто шутка, расслабься.

– Ты стоял и смотрел! – Лия почти крикнула это, и её голос эхом разнёсся над долиной. – Ты стоял и смотрел, пока я прыгала!

Она снова наклонилась. Их губы встретились – в третий раз. Этот поцелуй не был нежным. Он был отчаянным. Губы Лии дрожали, и с них капала вода – то ли озёрная, то ли слёзы, она уже не различала. Она вдохнула в Билли воздух из своих лёгких – тёплый, живой, – и замерла, ожидая.

– Я просто пошутил, между прочим, – сказал Нат. – Толкнул слегка. Она не должна была...

– ЗАТКНИСЬ! – крикнула Лия, не отрывая губ от губ Билли.

И в этот момент Билли дёрнулась под ней.

Её тело выгнулось дугой, изо рта хлынула вода – мутная, с пеной, – и она закашлялась. Захрипела. Её глаза распахнулись – огромные, дикие, полные ужаса – и встретились с глазами Лии.

Она была так близко. Их лица разделяли сантиметры. Лия всё ещё держала её за подбородок, всё ещё не отпускала. Билли кашляла и давилась. Их губы почти соприкасались – и теперь они были тёплыми. Живыми.

– Ты в порядке, – выдохнула Лия, и её голос сорвался. – Ты в порядке. Ты дышишь. Ты дышишь, слышишь?

Билли не ответила. Она просто смотрела на Лию – широко раскрытыми глазами, – и её грудь судорожно вздымалась, втягивая воздух. Жадно. Глубоко. Как будто она не могла надышаться. С носа текло, с волос текло, с подбородка капало. Красный свитер стал бордовым, прилип к телу. Глаза – огромные, испуганные, живые. Она дрожала всем телом – то ли от холода, то ли от шока, то ли от всего сразу.

– Ты в порядке? – Лия держала её за плечи. – Посмотри на меня. Ты в порядке?

Билли кивнула – судорожно, дёргано. Зубы стучали.

– Я... я не...

– Тихо. Не говори. Просто дыши.

Сверху раздался смешок.

– Ну вот, – сказал Нат. – Я же говорил. Всё нормально. Чего ты панику развела?

Лия медленно подняла голову. Посмотрела на него. Он стоял над ними – на фоне голубого неба, засунув руки в карманы, с ухмылкой на лице. Он не опустился на колени. Не помог. Не вызвал скорую. Он просто стоял и смотрел, как его девушку возвращают с того света.

– Ты, – сказала Лия, и её голос был тихим, но в нём звенело что-то опасное, как сталь на морозе, – ты столкнул её в воду. Она не умеет плавать. Она чуть не умерла.

– Да ладно, – он пожал плечами. – Ты же её спасла. Героиня.

Он сказал «героиня» с такой интонацией, что это прозвучало как оскорбление. Как будто Лия была виновата в том, что Билли упала. Виновата в том, что она её спасла. Как будто она переигрывала. Как будто это всё было каким-то представлением, которое она устроила специально.

Лия смотрела на него, и в её груди росло что-то холодное и тяжёлое. Она всё ещё стояла на коленях над Билли, всё ещё держала её за плечи, всё ещё чувствовала её дрожь. И над ними возвышался человек, который только что почти убил свою девушку и даже не заметил этого.

Но спорить сейчас было некогда. Билли дышала. Билли была жива. Остальное – потом.

Она отвернулась от него не потому, что сказать было нечего. А потому что слова, которые рвались наружу, были непрофессиональными и невежливыми. Она стянула с себя рубашку – мокрую, но всё ещё тёплую от тела, – и накинула на плечи Билли.

– Всё, – сказала Лия, наклоняясь к Билли и полностью игнорируя Ната, как будто его не существовало. – Всё. Ты жива. Ты жива.

Билли дышала. Хрипло, со свистом, но дышала. Её лицо медленно возвращало цвет – бледность уступала место живому румянцу. Она подняла руку – слабую, дрожащую – и коснулась своих губ. Там, где только что были губы Лии.

– Ты... – прошептала Билли, и её голос был едва слышен, – ...ты сделала мне искусственное дыхание?

– Да.

– Губы в губы?

– Это стандартная процедура, – сказала Лия. Её голос был хриплым, но в нём мелькнула тень привычной иронии. – Я училась.

Билли открыла глаза и посмотрела на Лию. Долго. Молча. А потом перевела взгляд на Ната, который всё ещё стоял над ними. На его лице было всё то же выражение – смесь скуки и лёгкого раздражения, как будто вся эта ситуация была неудобной, но не слишком важной.

– Я же пошутил, – сказал он снова, заметив её взгляд. – Ты чего, испугалась?

Билли ничего не ответила. Она просто смотрела на него – и в её глазах, только что полных ужаса, теперь было что-то другое. Понимание. Медленное, горькое, неизбежное.

А потом она снова повернулась к Лии и посмотрела на неё. Долго. Молча. Между ними было сантиметров двадцать и целая вечность.

– Это был наш первый поцелуй, – сказала она тихо, так чтобы Нат не слышал.

Лия моргнула.

– Что?

– Ты целовала меня. Только что.

– Я делала искусственное дыхание. Это не...

– Это был поцелуй. Наш первый поцелуй.

Лия замолчала. Она хотела возразить – сказать, что это была медицинская процедура, что так учат на курсах, что это не считается. Но Билли смотрела на неё – и в её глазах, всё ещё испуганных, всё ещё шокированных, было что-то ещё. Тёплое. Светлое. Нежное.

И Лия не стала спорить.

– Ладно, – сказала она тихо. – Пусть будет первый.

Билли чуть улыбнулась – слабо, уголками всё ещё бледных губ.

– Он был ужасным, – сказала она.

– Что?

– Наш первый поцелуй. Он был ужасным. Я была без сознания. Ты была в панике. У меня во рту была озёрная вода.

Лия не выдержала и засмеялась – нервно, с облегчением, с остатками страха, который всё ещё сидел где-то в груди.

– Извини, – сказала она. – В следующий раз будет лучше.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Сверху донёсся голос Ната:

– Вы чего там шепчетесь?

Лия подняла голову и посмотрела на него.

– Мы шепчемся о том, что ты чуть не убил её, – сказала она ровно. – А теперь отойди. Ей нужен воздух.

Нат хмыкнул, пожал плечами и отошёл – нехотя, медленно, как будто делал им одолжение. Лия проводила его взглядом, а потом снова склонилась к Билли. Та всё ещё дрожала, но её глаза были ясными.

– Спасибо, – прошептала Билли.

– Не за что.

– Есть за что. Ты меня спасла. И ты... – она коснулась своих губ, – ...ты меня поцеловала.

– Это было искусственное дыхание.

– Это был поцелуй. – Билли чуть сжала её руку – слабо, едва ощутимо. – Наш первый поцелуй. И он был... – она запнулась, подбирая слово, – ...он был настоящим.

Лия не нашлась что ответить. Она просто сидела на камнях, мокрая до нитки, держа Билли за руку, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Где-то позади, между деревьями, маячила тёмная фигура Ната – он уже достал телефон и листал что-то, потеряв интерес к происходящему.

Она посмотрела на него. Потом на Билли. И в этот момент – именно в этот – она поняла. Ей придётся остаться. Ей придётся защищать эту девушку. Потому что никто другой этого не сделает.

Особенно Он.

– Всё, я понял, – Нат развернулся и пошёл прочь, в сторону деревьев. – Жду вас там. Поскорее только, я жрать хочу.

И скрылся за папоротниками.

Лия осталась стоять по колено в ледяной воде. Белая футболка прилипла к телу. Волосы висели сосульками. На левом плече наливался синяк – там, где Билли вцепилась ногтями. Она смотрела туда, где только что стоял Нат, и думала: «Он не просто ревнивый. Он опасный. И она возвращается к нему каждый вечер».

Билли сидела на камне, обхватив колени руками. Её трясло. С кончика носа всё ещё капало.

– Ты как? – Лия присела перед ней на корточки, заглянула в глаза.

Билли не ответила. Она смотрела на воду. В её глазах стояло что-то, чего Лия раньше не видела. Не страх. Стыд. Глухой, древний, как рефлекс. Как будто это она сделала что-то не так. Как будто она должна была уметь плавать. Как будто она во всём виновата.

– Эй, – Лия тронула её за плечо, за мокрый красный свитер. – Посмотри на меня.

Билли подняла глаза. Они были мокрые – то ли от воды, то ли от слёз.

– Ты не виновата. Слышишь? Ты ни в чём не виновата.

Билли кивнула – медленно, неуверенно. Но что-то в её лице дрогнуло. Какая-то стена дала трещину.

Они просидели у воды ещё час. Солнце сушило одежду – не до конца, но хотя бы она перестала быть ледяной. Билли молчала. Лия не лезла. Просто сидела рядом, на том же камне, и смотрела, как водопад падает и падает, без конца.

Вечер пришёл без предупреждения. Ещё полчаса назад солнце золотило кроны, а теперь воздух стал синим, и температура рухнула. Сразу на десять градусов, если не больше. Ветер, который весь день был горячим и ленивым, теперь стал колючим и влажным – с океана потянуло туманом. Где-то далеко, за холмами, прогремел первый гром – сухой, короткий, как предупреждение.

Пора было уходить.

Нат ждал их у края чащи, привалившись спиной к дубу и уткнувшись в телефон. Когда они подошли – Лия впереди, Билли чуть позади, всё ещё бледная, – он поднял глаза и демонстративно вздохнул.

– Ну наконец-то. Я уж думал, вы там решили заночевать.

– Мы идём, – коротко сказала Лия.

Обратный путь был тяжелее. Жара спала, но на смену ей пришёл ветер – порывистый, злой, бьющий в лицо. Мокрая одежда на Билли ещё не высохла до конца, и её трясло – сначала мелко, потом всё крупнее.

Она обхватила себя руками и шла, ссутулившись, глядя под ноги. Ни следа утренней радости. Её свитер, ещё час назад такой уютный и объёмный, теперь висел на ней мокрой тряпкой. Зелёные брюки облепили ноги.

Нат шёл впереди, подсвечивая телефоном, и комментировал каждый шаг.

– Холодно. Мокро. Темно. Отличная была идея, Билли, просто супер. В следующий раз, когда захочешь приключений, может, в спа сходим? Или в ресторан? Как нормальные люди?

Билли не отвечала. Её зубы стучали, и она сжимала челюсть, чтобы он не услышал.

Лия шла за ней и сверлила взглядом спину Ната.

– Нам нужно сократить, – бросил он через плечо, когда тропа ушла влево, делая широкий крюк вокруг зарослей. – Здесь на карте есть прямой путь через чащу. Экономим километр.

– Там может быть темно, – возразила Лия.

– А здесь холодно. Я – напрямую.

И он свернул в чащу, не дожидаясь ответа. Билли, всё ещё дрожащая, молча пошла за ним – у неё просто не было сил спорить. Лия выругалась про себя и двинулась следом.

В чаще было почти темно. Кроны дубов смыкались над головой, и последний синий свет вечера едва просачивался сквозь листву. Воздух был сырой, застоявшийся, пахло прелой листвой, грибами и чем-то кисловатым – может, гниющим деревом. Под ногами хлюпало. Листья, мокрые от дневного полива (где-то здесь был родник), скрывали ямы и корни.

– Там вообще есть тропа? – с сомнением спросила Лия, вглядываясь в тёмную стену кустарника.

– Ну, теоретически.

Теоретическая тропа оказалась руслом пересохшего ручья, заваленным ветками и скользкими камнями. Они продирались сквозь кусты, цепляясь одеждой за колючки, и Лия чувствовала, как с каждым шагом ноет спина. Билли шла за ней, стараясь не отставать, и Лия слышала, как та тяжело дышит.

А потом Билли вскрикнула.

Лия обернулась мгновенно. Билли стояла по колено в грязной воде – лужа, скрытая под слоем опавших листьев, оказалась намного глубже, чем выглядела. Зелёные штаны потемнели до бёдер, кроссовки полностью ушли под воду, и вокруг них расходились мутные разводы.

– Господи, – выдохнула Билли, глядя вниз. – Я... я не заметила.

Она сделала шаг, выбираясь из лужи, и вода захлюпала в кроссовках отвратительным, чавкающим звуком.

– Так, стоп, – Лия подошла и взяла её за плечи. – Сядь.

– Я в порядке, правда, просто мокро, ничего страшного...

– Сядь, – повторила Лия, и это было сказано тем тоном, который не предполагал возражений.

Билли села на поваленное дерево у тропы. Лия опустилась перед ней на корточки, даже не заметив, как хрустнула спина, и принялась расшнуровывать её кроссовки. Вода была ледяной – Лия почувствовала это, коснувшись пальцами промокшей ткани. Она стащила кроссовки, потом мокрые носки и увидела, что кожа на ступнях Билли побелела от холода и пошла мурашками.

– Так, – сказала Лия, быстро принимая решение. Она стянула свои кроссовки, потом свои носки – сухие, тёплые, шерстяные. – Давай сюда.

– Что? – Билли уставилась на неё. – Нет. Лия, нет. У тебя же...

– У меня сухие ноги, – отрезала Лия. – А у тебя сейчас начнётся переохлаждение. Давай.

Она надела свои носки на бледные ступни Билли. Потом помогла ей снова обуть кроссовки – мокрые, но это было лучше, чем ничего. Свои босые ноги Лия сунула в кроссовки без носков, чувствуя, как грубая ткань трётся о кожу.

– Я могу идти, – запротестовала Билли. – Правда.

– У тебя ноги ледяные. До лагеря пять километров. Ты заболеешь. Давай.

– Я сама дойду, правда...

– Билли.

И Билли замолчала. Потому что Лия сказала её имя так, как его ещё никто не говорил – не как имя звезды на афише, а как имя человека, за которого страшно.

Лия уже повернулась к ней спиной и присела.

– Залезай.

– Что? Нет, ты с ума сошла. У тебя спина болит, я видела, как ты морщилась всю дорогу.

Лия выпрямилась и повернулась к Билли лицом. В сумерках её глаза казались очень тёмными и очень серьёзными.

– Тогда по-другому.

Она подошла вплотную, положила руки на талию Билли и подняла её – легко, как ребёнка, хотя спина тут же отозвалась глухой болью.

– Обхвати меня ногами, – скомандовала она. – За шею руками. Давай.

Билли замешкалась ровно на секунду, а потом обхватила её. Руками – за шею, ногами – за талию. Это было неловко, неуклюже, они были почти одного роста, и всё же это было... правильно.

Лия подхватила её под бёдра, поправила, устраивая поудобнее. Билли была лёгкой – танцоры все лёгкие. Но всё равно – пять километров – это пять километров.

Билли уткнулась лицом в плечо Лии, и Лия чувствовала её дыхание – частое, тёплое, живое. От её волос всё ещё пахло лавандой, но теперь к этому запаху примешивался запах речной воды и леса.

– Я тяжёлая, – прошептала Билли куда-то в воротник футболки Лии.

– Ты – пёрышко, – ответила Лия, делая первый шаг. – Держись крепче.

Они двинулись вверх по тропе. Нат шёл далеко впереди, даже не оглядываясь, и свет фонарика на его телефоне превратился в маленькую пляшущую точку среди деревьев. Лия несла Билли и думала о том, какая она на самом деле лёгкая – легче, чем должна быть. Думала о том, что спина болит, но это неважно. Думала о том, что Билли дрожит, но её дыхание становится ровнее, спокойнее.

– Ты могла бы просто оставить меня, – сказала Билли тихо. – Я бы дошла. Ничего бы не случилось.

– Могла бы, – согласилась Лия. – Но не оставила.

Билли ничего не ответила, но Лия почувствовала, как её руки сжались чуть крепче на её шее. Как её тело чуть плотнее прижалось к её телу. И она подумала, что ради этого тепла, ради этого доверия, она готова нести её так до самого Лос-Анджелеса, если понадобится.

Нат шёл впереди. Метрах в двадцати, не меньше. Его спина – в чёрной футболке, напряжённая, прямая – то появлялась в луче фонаря, то исчезала за деревьями. Он не оборачивался. Не ждал. Не предлагал помочь. Его шаг был быстрым, почти агрессивным – он не шёл, а уходил.

Но Лия чувствовала – он смотрит. Не глазами. Затылком. Всем своим существом. И напряжение, которое от него исходило, было почти физическим – как гул высоковольтной линии.

Они вышли из чащи на открытое место – небольшой луг перед последним холмом. Луна уже взошла, и в её свете трава казалась серебряной. Ветер здесь дул в полную силу – холодный, пронизывающий до костей. Билли прижалась ещё теснее, и Лия почувствовала, как её собственная спина – та самая, больная, которую она лечила уже три года после съёмок в горах, – начинает подавать сигналы. Сначала тихие, потом всё громче. Тянущая боль в пояснице, отдающая в левую лопатку. Но она продолжала идти. Шаг. Ещё шаг.

Нат вдруг остановился. Резко, как вкопанный. Развернулся.

– Это что за цирк? – Его голос разрезал тишину, и Лия заметила, что он звучит иначе. Не раздражённо. Зло. По-настоящему зло.

– У неё мокрые ноги, – ответила Лия, не останавливаясь.

– Да ладно, ничего страшного, дошла бы сама. Поставь её.

– Не поставлю, – сказала Лия, и её ладонь автоматически легла на затылок девушки.

Нат сделал шаг навстречу. Потом ещё один. Лунный свет упал на его лицо, и Лия впервые увидела его по-настоящему. Не маску равнодушного парня, который просто устал. Другое. Что-то острое, ревнивое, почти дикое – как у зверя, у которого отбирают добычу.

– Ты кто вообще такая? – спросил он тихо. Очень тихо. Но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. – Ты режиссёр. Ты снимаешь клип. Ты никто. Ты поняла? Ни-кто.

Билли дёрнулась в руках Лии, попыталась поднять голову.

– Нат...

– А ты молчи! – рявкнул он. – Ты с ней носишься уже два дня! Сначала ужин, теперь это. Что дальше? В постель её уложишь?!

Тишина.

Ветер выл в траве. Где-то далеко снова прогремел гром – на этот раз ближе. Билли в руках Лии застыла, превратилась в камень.

Лия не отвечала. Она стояла в одних кроссовках, с чужой девушкой на руках, – и смотрела на человека, который только что показал своё истинное лицо. И не боялась. Она боялась не за себя. Она боялась за ту, что прижималась к ней сейчас, дрожа всем телом – и уже не от холода.

– Ты закончил? – спросила Лия ровно.

Нат моргнул. Не ожидал.

– Что?

– Я спросила – ты закончил? Потому что нам ещё идти и идти, а ты стоишь и кричишь. Если у тебя всё – пошли. Если нет – стой здесь и кричи на луну. Мне всё равно.

Она обошла его по дуге – аккуратно, чтобы не задеть, – и пошла дальше. Билли в её руках дышала часто и неглубоко, уткнувшись лицом в шею.

Сзади раздался смех. Короткий, сухой, невесёлый.

– Ладно, – сказал Нат. – Ладно, режиссёр. Иди. Тащи её. Но запомни – она моя. И когда всё это закончится, ты исчезнешь. А я останусь. Как всегда.

Лия не обернулась. Она просто шла – шаг, ещё шаг, – а за спиной у неё оставался человек, который никогда её не простит. Она знала это. И ей было всё равно.

Она думала только о том, что Билли наконец-то перестала дрожать. Её дыхание выровнялось, пальцы, вцепившиеся в плечи, чуть ослабли. Она согрелась. Она была в безопасности. Прямо сейчас, в эту секунду, в этих руках – она была в безопасности.

Билли уткнулась лицом в изгиб её шеи. От Лии пахло потом, травой, озёрной водой и чем-то ещё – чем-то тёплым, почти родным. Она была горячая, как печка, и Билли, всё ещё дрожащая, прижалась к ней всем телом, впитывая это тепло.

– Ты сумасшедшая, – прошептала она куда-то Лии в ключицу.

– Знаю, – ответила Лия, перешагивая через корень.

– У тебя спина.

– Спина подождёт.

– И носки...

– Носки – расходный материал.

Билли хмыкнула – что-то среднее между смехом и всхлипом.

– Я тяжёлая? – снова спросила она.

– Как пёрышко, – усмехнулась Лия. – Не говори глупостей.

Билли закрыла глаза. Лия несла её через тёмный лес, шаг за шагом, и с каждым шагом что-то внутри неё – что-то, что сжималось вчера за ужином, что сжалось сегодня, когда Нат сказал «я пошутил», – это что-то начинало медленно, мучительно разжиматься. Как будто кто-то впервые за долгое время сказал: я тебя вижу. Ты важна. Я тебя не брошу.

Лия шла в одних кроссовках по лесу, несла на руках самую известную певицу мира и думала только об одном: «Только бы она не заболела. Только бы не заболела».

Они вернулись в лагерь глубокой ночью.

Луна стояла высоко – холодная, равнодушная, заливала поле призрачным серебром. Ветра почти не было, и тишина стояла такая глубокая, что каждый шаг Лии по сухой траве отдавался шорохом, разносящимся далеко вокруг. Поле спало. Шаттлы и трейлеры темнели в отдалении безмолвными глыбами, и только у одного горел тусклый жёлтый свет – фонарь у грим-стейшна, который забыли выключить.

Ноги у Лии онемели. Она не чувствовала пальцев уже, наверное, час – с того самого момента, как кроссовки промокли от лесной сырости и превратились в бесполезные тряпки. Каждый шаг отдавался в позвоночник тупой, ноющей болью. Старая травма, подарок студенческих съёмок в Альпах, напоминала о себе глухо и настойчиво – как кредитор, который ждал своего часа и теперь пришёл за долгом.

Но она не остановилась. Ни разу. Ни на секунду.

Билли в её руках почти не шевелилась. Она прижималась к Лии всем телом – руки сцеплены на шее, ноги обхватывают талию, голова уткнута в изгиб между плечом и ключицей. Она была лёгкой, но пять километров – это пять километров. Где-то на середине пути Лия перестала чувствовать вес и начала просто переставлять ноги – механически, как машина. Шаг. Вдох. Шаг. Выдох. Боль в спине из тупой стала острой, потом снова тупой – тело научилось её игнорировать.

Нат ушёл вперёд сразу, как только показались огни лагеря. Не попрощался. Не обернулся. Просто ускорил шаг и растворился в темноте – чёрная фигура, поглощённая чёрной ночью. Через несколько минут хлопнула дверь его трейлера – сухо, резко, как выстрел. И всё. Тишина.

Лия подошла к своему шаттлу. Это был не трейлер – просто небольшая палатка-шаттл, которую ей выделили как режиссёру. Внутри – раскладушка, спальник, походный столик и её рюкзак. Никаких удобств, но ей было всё равно. Здесь было сухо. Здесь не дуло. Здесь можно было наконец остановиться.

Она опустилась на колени у входа – осторожно, чтобы не уронить Билли. Спина взвыла и затихла. Лия развязала полог, откинула его в сторону и на четвереньках, пятясь, затащила себя и свою ношу внутрь.

В шаттле пахло травой, пылью и её собственной одеждой. Она уложила Билли на раскладушку – медленно, бережно, поддерживая голову. Билли не отпускала её шею. Её пальцы разжались только тогда, когда спина коснулась спальника. Она посмотрела на Лию – глаза огромные, тёмные, всё ещё чуть испуганные.

– Мы пришли? – голос у неё был сиплый, сонный.

– Пришли.

Лия нащупала фонарик, включила. Жёлтый луч выхватил из темноты маленькое пространство шаттла: серые стены, складной столик, рюкзак в углу, две пары кроссовок у входа. И Билли – всё ещё в мокром красном свитере, всё ещё в своих зелёных брюках, которые не высохли до конца и теперь холодили кожу. Её губы были бледные, почти синие. Пальцы на руках – белые. Она дрожала – мелко, непрерывно, как дрожат люди, которые перестали чувствовать холод и уже просто не могут остановиться.

– Так, – сказала Лия. – Снимай свитер.

– Что?

– Снимай. Он мокрый. Ты в нём замёрзнешь насмерть.

Билли попыталась сесть, но руки не слушались. Пальцы, скрюченные от холода, не могли ухватить край свитера. Она дёргала ткань, и ничего не получалось, и в какой-то момент она издала звук – не плач, не стон, что-то среднее, полное бессилия.

– Тише, – Лия опустилась перед ней на колени. – Давай я.

Она взялась за край свитера – мокрый, холодный, тяжёлый от воды – и потянула вверх. Билли подняла руки, как ребёнок, который одевается с маминой помощью. Свитер стянулся через голову с влажным, чавкающим звуком. Под ним была тонкая майка – тоже мокрая. Лия помедлила долю секунды, глядя Билли в глаза. Спросила без слов. Билли кивнула – едва заметно, подбородком.

Майка отправилась туда же, куда и свитер – в мокрую кучу у входа.

Лия нашла свою рубашку. Она была сухая, тёплая, пахла Лией – травой, потом, кофе, чем-то неуловимо родным. Она накинула её на плечи Билли, запахнула, как халат. Рубашка была велика – рукава свисали ниже пальцев, – но Билли сразу перестала дрожать так сильно. Она вдохнула запах ткани и прикрыла глаза – на секунду, на две.

– Брюки, – сказала Лия.

Билли не протестовала. Она сидела на раскладушке, закутанная в чужую рубашку, и смотрела, как Лия расстёгивает пуговицу на её зелёных штанах – тех самых, широких, теперь грязных и мокрых до середины бедра. Лия стянула их – осторожно, придерживая за ткань, стараясь не задеть кожу, которая была ледяной на ощупь. Брюки отправились в ту же кучу, что и свитер.

Билли осталась сидеть в одной рубашке – босая, с голыми коленками, на которых ещё виднелся вчерашний синяк, теперь уже тёмно-фиолетовый, почти чёрный по краям. Она была похожа на птицу, которая упала в воду и теперь не может взлететь.

– Ложись, – сказала Лия.

Билли легла. Лия взяла её ступни в руки.

Они были ледяные. Не «прохладные» – ледяные. Как два куска мрамора, забытые на морозе. Пальцы белые, сморщенные от долгой влаги. Кожа на пятках – нежная, почти детская. Лия начала растирать.

Она делала это медленно, методично, без спешки. Никакой неловкости, никакого смущения – только движения: круговые, тёплые, от пятки к пальцам, от пальцев к щиколотке. Она тёрла и тёрла, и её собственные ладони горели от трения, и постепенно – очень медленно – кожа Билли начала розоветь. Сначала пятки. Потом своды стоп. Потом пальцы – один за другим.

Билли лежала и смотрела в потолок шаттла. В глазах у неё стояли слёзы – не от боли, не от холода. От чего-то другого. От того, что кто-то растирает ей ноги в час ночи, в палатке посреди поля, и ничего не просит взамен.

– Ты знаешь, – сказала Билли тихо, – мне кажется, мне никто никогда не растирал ноги.

– Серьёзно? – Лия не подняла глаз, продолжая работать.

– Серьёзно. У меня были врачи, массажисты, физиотерапевты. Но они делали это... по работе. А не...

Она не договорила. Лия и так поняла.

– А родители? – спросила она.

– Родители... – Билли чуть усмехнулась – невесело. – Родители были заняты. Танцы, конкурсы, гастроли. Они говорили – ты сильная, ты справишься.

– Ты справлялась.

– Справлялась.

Тишина. Только шорох ладоней по коже.

– Но это не значит, что тебе не нужно было, чтобы кто-то иногда растирал тебе ноги, – сказала Лия.

Билли закрыла глаза, и одинокая слеза скатилась по виску в волосы. Она ничего не сказала, но её лицо – бледное, усталое, с тёмными кругами под глазами – сказало всё.

Лия закончила с левой ногой, взялась за правую. Повторила – пятка, свод, пальцы. Кровь возвращалась, кожа теплела, и вместе с теплом приходила боль – та самая, которая означает, что нервные окончания снова заработали. Билли морщилась, но не отдёргивала ногу.

– Больно? – спросила Лия.

– Немного.

– Это хорошо. Значит – живые.

Она отпустила ступни, потянулась к своему рюкзаку. Достала сухие носки – свои, последние. Надела на Билли – аккуратно, как тогда в лесу. Носки были толстые, шерстяные, с дурацким узором в оленей. Билли посмотрела на них и вдруг улыбнулась – слабо, дрожащими губами, но всё-таки улыбнулась.

– Олени.

– Подарок мамы. Она считает, что в Калифорнии холодно.

– Мамы иногда бывают правы.

Лия фыркнула.

– Иногда.

У Лии в рюкзаке был остаток сухого пайка – рисовая каша быстрого приготовления, которую она заваривала в термосе. Она отвинтила крышку, проверила – вода ещё тёплая, не кипяток, но достаточно. Залила кашу прямо в термосе, размешала пластиковой ложкой, подождала пару минут.

Билли наблюдала за ней из своего кокона – закутанная в джинсовую рубашку, с шерстяными носками на ногах. Она выглядела как человек, который впервые за долгое время позволил себе просто лежать и ничего не делать.

– Садись, – сказала Лия.

Билли села, скрестив ноги. Лия протянула ей термос. От каши шёл пар, пахло рисом и чем-то сливочным.

– Это не стейк, – сказала Лия с кривоватой усмешкой. – Но горячее.

Билли взяла термос. Их пальцы снова соприкоснулись – и на этот раз Билли не отдёрнула руку.

– Знаешь, – сказала она, зачерпывая ложкой кашу, – я сейчас поняла. Я, наверное, уже сто лет не ела из термоса.

– И как?

Билли проглотила первую ложку. Закрыла глаза.

– Вкусно. Правда вкусно.

– Это просто каша, – сказала Лия.

– Нет. Не просто.

Она съела половину и вдруг остановилась, посмотрела на Лию.

– А ты?

– Что я? – спросила Лия.

– Ты ела?

Лия открыла рот, чтобы соврать – «да, ела, всё нормально», – но Билли её опередила. Просто протянула термос обратно.

– Теперь ты.

– Билли...

– Половина твоя. Помнишь?

Лия помнила. Вчерашний вечер. Стол. Пустые упаковки. «Половина твоя». Она взяла термос и сделала глоток. Каша была действительно вкусной – или это просто голод делал её такой.

Они ели по очереди – ложка Билли, ложка Лии, – пока термос не опустел.

Потом был чай.

Лия развела в котелке воду из бутылки, поставила на портативную горелку у входа. Чай был тот же – травяной, с мятой, из бумажного пакетика. Она заварила его в двух пластиковых стаканчиках и один протянула Билли.

Та взяла стаканчик обеими руками – грела замёрзшие пальцы. Пар поднимался к её лицу, и она щурилась.

– За хороший вечер, – сказала Лия.

– Мы это уже пили.

– А мы выпьем ещё раз. Потому что вечер был не очень.

Билли тихо рассмеялась – впервые за день, и смех этот был похож на солнечный луч, пробившийся сквозь тучи.

– Ладно. За хороший вечер. Который не очень.

– Зато закончился хорошо.

– Да, – Билли посмотрела на неё поверх стаканчика. – Закончился хорошо.

Они выпили чай. В шаттле стало тепло – от дыхания, от пара, от двух тел, сидящих на одной раскладушке.

А потом Билли подвинулась.

Сначала чуть-чуть – на пару сантиметров. Потом ещё. А потом она просто прижалась к Лии всем боком, положила голову ей на плечо и замерла. Тихо, как зверёк, который наконец нашёл нору.

Лия не шевелилась. Она чувствовала, как тело Билли – всё ещё прохладное, но уже не ледяное – вжимается в неё, ища тепло. Чувствовала, как её дыхание становится медленнее и глубже. Чувствовала, как пальцы Билли – тонкие, всё ещё чуть дрожащие – находят край её футболки и сжимают, как ребёнок сжимает одеяло.

И в этот момент она поняла. Не головой – сердцем. Эта девушка, которая собирает стадионы, у которой миллионы фанатов, чьи песни поют на всех континентах, – она не испытывала простого человеческого тепла. Давно. Очень давно. Может быть, никогда.

Не того тепла, которое от софитов на сцене. Не того, которое от хайпа в соцсетях. Не того, которое от дорогих подарков и громких признаний. А вот этого – тихого, простого, когда кто-то растирает тебе замёрзшие ноги и делится кашей из термоса. Когда кто-то смотрит на тебя и видит не звезду, а просто человека. Просто девушку, которая сегодня упала в лужу и замёрзла.

Лия медленно, осторожно подняла руку и положила Билли на плечо. Не обняла – просто придержала. Защитила. Другого слова не было.

Билли вздохнула – глубоко, прерывисто, как человек, который долго держался и наконец отпустил.

– Спасибо, – прошептала она. – За всё.

Лия ничего не ответила. Она просто сидела и держала её, пока чай остывал в стаканчиках, пока луна ползла по небу, пока шаттл тихо покачивался под порывами ночного ветра. Она думала о завтрашнем дне – о съёмках, о Нате, о том, что всё это далеко не конец. Но это было завтра.

А сегодня у неё в руках была девушка в шерстяных носках с оленями, которая наконец-то согрелась.