1.

Примечание автора:

Медленная, атмосферная история с высоким уровнем реализма. События разворачиваются в мире кино и музыкальной индустрии. Атмосфера – калифорнийские закаты, запах полыни, съёмочные площадки, костры под звёздами и разговоры до утра.

В центре – не только романтика, но и темы абьюза, восстановления после травмы и права на личные границы. Много бытовых сцен. Много нежности. Иногда ничего не происходит – и в этом всё.

Идеально для тех, кто хочет почитать что-то доброе перед сном. Счастливый финал гарантирован. Кот Бэтмен присутствует. Он чёрный, с белыми лапами, и садится людям на голову.

Маленький ДИСКЛЕЙМЕР перед началом.

Эта история – художественный вымысел от начала и до конца. Все персонажи, события, диалоги и ситуации являются плодом авторского воображения. Я не ставлю перед собой цели кого-либо оскорбить, унизить или опорочить чью-либо честь и достоинство.

Давайте договоримся: всё, что здесь происходит – это театр. Все персонажи – актёры, играющие свои роли. Любые совпадения с реальными людьми случайны и не являются намеренными.

Спасибо за понимание. Приятного прочтения.

Still blue,
your W.B.B.

Ветер стих, как будто выдохся вместе с солнцем. Над полем наливалась синева – густая, как чернила, и такая же холодная. От травы тянуло сухой горечью полыни и пылью, поднятой за день десятками ног. Где-то у генератора переговаривались техники, но голоса звучали приглушённо, будто через вату. Съёмочный день кончился, не успев толком начаться, и группа двигалась в тягучем, разочарованном ритме – сворачивали кабели, уносили свет в кофры.

Под брезентовым навесом горела одна аккумуляторная лампа. Билли сидела на складном парусиновом стуле, ссутулив плечи. Красный свитер – мягкий, явно дорогой кашемир – на левом рукаве уже проступило тёмное пятно от земли. Широкие зелёные брюки были закатаны выше колена. На правом наливался синяк – пока ещё лилово-розовый, с жёлтой каймой по краю, как грозовое облако на снимке.

Ладони Билли держала на весу, повёрнутыми вверх. Ссадины были неглубокие, но длинные – сухая трава резанула, как бумага. В ранки въелась земля, мелкие камешки, что-то уже запеклось кровью. Она не плакала, не жаловалась. Просто смотрела на свои руки с каким-то отстранённым удивлением, будто они принадлежали не ей.

Лия подошла с пластиковым медицинским кейсом. Поставила его на землю, опустилась на корточки. Складной стул был низкий, и теперь их лица оказались почти на одном уровне. От Билли пахло лавандовой водой и тёплой кожей, разогретой за день. Волосы, выкрашенные в угольно-чёрный, выбились из небрежного пучка и прилипли к вискам.

– Можно? – спросила Лия.

Билли моргнула, выныривая из своего оцепенения, и коротко кивнула.

Лия взяла её за запястье – осторожно, кончиками пальцев, как берут хрупкую вещь, про которую точно знаешь, что она чужая. Кожа у Билли была холодная. Вечерний воздух вытягивал тепло слишком быстро. Лия повернула её ладонь к свету, чуть нахмурилась.

– Сначала промоем. Будет холодно. Потерпишь?

Физраствор полился тонкой струйкой. Билли дёрнулась – не столько от боли, сколько от неожиданности, – но руку не отдёрнула. Вода, смешиваясь с кровью и землёй, стекала розовыми дорожками на джинсы Лии. Та не замечала.

– Ты не виновата, – тихо сказала Билли.

Лия подняла глаза. Билли смотрела не на неё, а куда-то в темноту за навесом, где последние розовые полосы заката растворялись над холмами. Голос у неё был ровный, почти безэмоциональный. Так говорят люди, которые слишком хорошо научились убеждать себя в том, во что не верят.

– Я знаю, – ответила Лия.

Она не знала. Вернее, знала другое: если бы она остановила съёмку после первого падения, если бы послушала свой внутренний звоночек, если бы не побоялась показаться истеричкой перед командой, которая видит её впервые в жизни... Но это всё было неважно сейчас. Сейчас важны были только ладони в её руках.

Лия промокнула ссадины стерильной марлей – не тёрла, просто прижимала, давая ткани впитать влагу. Затем открыла флакон с хлоргексидином. Прозрачная жидкость запузырилась на ранках, и Билли втянула воздух сквозь зубы.

– Шипет, – сказала она почти обиженно.

– Это хорошо. Это значит – работает. – Ответила Лия, дуя на ранки, совсем как в детстве, чтобы не болело.

– Ты как моя мама. – слабо усмехнулась Билли. – Она тоже так говорила.

Лия позволила себе улыбнуться – краешком губ, быстро. Достала пинцет, наклонилась ближе к ладони.

– Не шевелись. Тут камешек.

Билли замерла. Пинцет коснулся кожи, и на секунду всё затихло – только стрекот ночных цикад снаружи. Лия вытащила крошечный, острый осколок, показала Билли.

– Вот он.

– Выглядит злобно. – Фыркнула Билли.

– Обычный кварц. Калифорнийская земля. Полжизни здесь прожила, до сих пор удивляюсь, сколько в ней камней.

Лия отложила пинцет, взяла гидрогелевый пластырь. Приложила к самой глубокой ссадине, разгладила подушечкой большого пальца. Пластырь лёг почти незаметно – прозрачная вторая кожа.

– С коленом сложнее, – сказала она. – Нужен холод. У них в аптечке были химические пакеты.

Лия порылась в кейсе, достала упаковку, сжала – внутри что-то хрустнуло, и пакет начал леденеть в руке. Протянула Билли.

– Прижми. Десять минут.

Билли взяла пакет, пристроила на колено и поморщилась. Синяк уже расползался под кожей тёмным пятном. Завтра будет чёрным.

Лия закрыла кейс и осталась сидеть на корточках. Вставать не хотелось. Вставать – значит возвращаться к реальности, где завтра снова съёмка, снова Нат, снова этот взгляд, которым он смотрел на Билли, когда думал, что никто не видит.

– Завтра всё будет нормально, – сказала Билли.

Лия перевела взгляд с её колена на лицо.

– Он просто... – Билли запнулась, подбирая слово. – Нервничает. Перед камерой всегда так. Это не со зла.

Лия ничего не ответила. Она смотрела на красный свитер, на зелёные брюки, на девочку, которая только что дважды упала на жёсткую землю по вине человека, которого защищает. Что-то в груди сжалось – туго, как пружина.

– Сегодня был плохой день, – продолжила Билли. – У всех бывают плохие дни.

– У него они часто бывает? – спросила Лия. Голос прозвучал ровнее, чем она ожидала.

Билли подняла глаза. Между ними повисла пауза – долгая, на два удара сердца.

– Ты завтра увидишь, – сказала она наконец. – Он правда хороший.

Прозвучало это как заклинание. Как слова, которые повторяешь перед зеркалом, надеясь, что однажды они станут правдой.

Лия поднялась. Колени затекли, в правом что-то хрустнуло. Она отряхнула джинсы – привычным движением, хотя грязи на них почти не было.

– Держи холод, – сказала она. – Через десять минут убери. Я скажу продюсеру, что завтра начинаем с соло-кадров. Ты и поле. Без Ната.

– Он обидится. – Ответила Билли.

– Пускай.

Билли посмотрела на неё – долгим, изучающим взглядом. В свете аккумуляторной лампы её лицо казалось совсем юным. Двадцать три года, вспомнила Лия. Столько же, сколько ей самой. Только одна из них только что закончила университет, а вторая уже семь лет как мировая звезда.

– Ты не боишься? – спросила Билли.

– Чего? – обернулась Лия.

– Что он... – Билли не договорила, качнула головой. – Неважно.

Лия не стала переспрашивать. Она и так поняла.

– Я завтра буду на площадке в четыре, – сказала она. – Если хочешь, прогоним трюк ещё раз. Только ты и я. Без камер.

Билли улыбнулась. Впервые за вечер.

– Хочу.

Лия кивнула и вышла из-под навеса. Ночной воздух ударил в лицо – сухой, пахнущий шалфеем и далёким дымом. Где-то у дороги фыркнул двигатель – это уезжал чёрный внедорожник Ната. Она проводила его взглядом, пока красные габаритные огни не растворились в темноте.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от оператора: «Завтра без него. Я видел. Если что – я с тобой».

Лия выдохнула. Пружина в груди чуть ослабла. Совсем чуть-чуть.

За семьдесят два часа до того, как сесть на корточки перед Билли Айлиш с флаконом хлоргексидина в руке, Лия Синнамон стояла в своей квартирке в Сан-Педро и смотрела на разбитую кружку.

Кружка была дурацкая – с надписью «World's Okayest Director», подарок однокурсника на выпускной. Она сорвалась с сушилки и разлетелась на три части, аккуратно, будто её разрезали скальпелем. Лия смотрела на осколки и думала: это знак. Хороший или плохой – непонятно, но точно знак.

Телефон завибрировал на столе. Она смахнула уведомление, даже не глядя – наверняка опять спам из студенческой рассылки. Но телефон завибрировал снова, и ещё раз, и она всё-таки глянула.

Письмо. Тема: «URGENT: Music Video Director Needed – Billie Eilish / CHIHIRO».

Лия прочитала тему трижды. Потом открыла письмо – оно было от человека, чьё имя она смутно помнила по титрам какого-то клипа. Продюсер. Тон – деловой, торопливый, почти панический. «Ваша короткометражка «Sillage» попала в нашу подборку после SXSW. Мы в экстренном поиске режиссёра. Предыдущий специалист выбыл по личным обстоятельствам. Съёмки через три дня. Локация утверждена, мудборд готов, группа укомплектована. Если вам интересно – позвоните сегодня. В любое время».

В любое время. В Лос-Анджелесе так не пишут. В Лос-Анджелесе пишут: «давайте созвонимся в среду в одиннадцать, у меня есть пятнадцать минут». Фраза «в любое время» означала только одно: у них пожар.

Лия подняла с пола осколки кружки, сложила в ладонь и почему-то не выбросила. Так и стояла посреди кухни – босая, в старой футболке с логотипом кинофестиваля в Каннах (она там была волонтёром, а не участником, но футболку носила с гордостью), с осколками в одной руке и телефоном в другой.

«Sillage». Её дипломный фильм. Десять минут чёрно-белого бега по полю, снятого за три тысячи евро, одолженный свет и камеру, которую оператор – её друг Лео – стащил на выходные из проката. Они снимали в Провансе, у бабушки Лии, на том самом поле, где она бегала ребёнком. В финале героиня падала в траву, и трава превращалась в воду, и камера уходила под поверхность, и дыхание стихало.яв

Кто-то увидел это. Кто-то счёл, что именно она должна снимать Билли Айлиш.

Лия аккуратно положила осколки на стол, вытерла вспотевшую ладонь о футболку и нажала «позвонить».

Четыре дня спустя она стояла в калифорнийском поле и понимала, что «пожар» был не метафорой.

Ветер пах полынью и сухой землёй. Где-то за спиной, в паре миль отсюда, остался Лос-Анджелес со своим вечным гулом трафика и обманутыми ожиданиями. А здесь, в чистом поле к северу от Санта-Клариты, мир словно замер в янтарной неподвижности. Золотой час – время, которое операторы любят до одержимости. Солнце наливалось медью, трава уходила в бесконечность волнами цвета выгоревшего мёда, и всё это напоминало кадр из фильма, который Лия ещё не сняла.

Лия Синнамон стояла у штатива с камерой Arri Alexa, которую ей выделили на три дня, и пыталась дышать ровно. Получалось не очень. Её имя, такое неуместно-пряное здесь, среди англосаксонских фамилий, всегда вызывало вопросы. «Cinnamon? Seriously?» – спрашивали её на кастингах и встречах. «Oui. C’est mon nom», – отвечала она с той особенной парижской полуулыбкой, которая должна была звучать как «да, и это не обсуждается», но на деле выходила скорее застенчивой. Ей было двадцать три, диплом Калифорнийского института искусств ещё пах типографской краской, а в портфолио лежали три короткометражки и один музыкальный клип для инди-группы, который набрал двенадцать тысяч просмотров на YouTube. Двенадцать тысяч – не миллион, но достаточно, чтобы её e-mail оказался в базе «подающих надежды» у менеджеров среднего звена.

Она помнила как во вторник пришло письмо. Как она открыла его в одной футболке, с разбитой кружкой на полу, и первые тридцать секунд была уверена, что это спам. Или розыгрыш. Или ошибка. Но в письме значилось её имя, её портфолио упоминали по пунктам, а в подписи стоял контакт человека из лейбла. Ей предлагали приехать на препродакшн и обсудить концепцию клипа на трек «CHIHIRO». Билли Айлиш. Та самая. Альбом «Hit Me Hard and Soft» только что вышел и разрывал чарты, и они искали режиссёра для одной из ключевых песен. Не именитого постановщика с «Грэмми» за лучший клип, а кого-то свежего, кто умеет снимать интимность и уязвимость крупным планом. Кого-то вроде Лии.

Лия помнила, как дрожали пальцы, когда она набирала ответ. «Dear... I am deeply honored...» – стереть. «Dear team, thank you so much for this opportunity...» – стереть. В итоге она написала коротко и честно: что мечтала об этом с тех пор, как впервые увидела «When the Party’s Over», и что будет рада обсудить видение. Ей ответили через час. Ещё через два дня она сидела в студии в Бербанке, сжимая в руках раскадровки, которые рисовала три ночи подряд, и рассказывала двум продюсерам и самой Билли – боже, она сидела напротив – про бесконечное поле, закат, про то, как два человека бегут друг за другом, но никогда не могут догнать. Про тактильность, про дыхание, про то, что камера будет почти документальной. Билли слушала, склонив голову набок, и когда Лия закончила, сказала просто: «I love it. Let’s do it».

И теперь это всё было по-настоящему. Поле. Закат. Трава, которую ассистенты приминали в нужных местах, чтобы оператор мог проложить рельсы для тележки. Лия провела ладонью по штативу, проверяя крепление, и посмотрела на горизонт. Солнце висело низко, разлитое по небу апельсиновым соком. Через час здесь будет магия. Через час начнут снимать.

Ветер гнал по траве волны, и поле дышало, как живое. Пахло шалфеем, пылью и чем-то отдалённо напоминающим мокрый камень – хотя камней здесь не было, только сухая земля, потрескавшаяся от августовской жары.

Лия приехала на площадку за час до основного колл-тайма. Она всегда так делала – привычка, вбитая ещё в университете: прийти первой, осмотреться, потрогать пространство руками, пока никто не смотрит. Пока ты ещё не «режиссёр», а просто человек, стоящий посреди поля.

Белая футболка уже прилипла к спине. Джинсы были те самые, в которых она летела из Парижа четыре года назад, – мягкие, вытертые на коленях, с ниткой, распустившейся у правого кармана. Она не думала о том, как выглядит. Ей было не до этого.

Группа работала слаженно и быстро – видно, что не первый клип, не первый выезд. Оператор, парень с седыми висками и зелёными глазами, представился Маркусом. Они перекинулись парой фраз о свете, о ветре, о том, что стабилизатор сегодня будет сносить. Маркус говорил спокойно, без снисхождения, и Лия почувствовала первую за день искру уверенности – вот этому человеку, кажется, плевать, что ей двадцать три.

– Excusez-moi... Лия?

Голос раздался совсем близко, и Лия вздрогнула. Она обернулась и увидела Билли – та стояла в двух шагах, в свободных джинсах и огромной толстовке, из-под которой выглядывали кончики пальцев. Без макияжа, волосы собраны в небрежный пучок. Она выглядела не как самая влиятельная поп-звезда своего поколения, а как уставшая студентка художественного вуза, которая случайно забрела на чужую площадку. От неё веяло чем-то неуловимо домашним – может, ванилью, может, стиральным порошком.

– Salut, – выдохнула Лия и тут же поправилась, чуть покраснев: – Hi. Sorry. Bonjour. I mean, hello.

Билли улыбнулась, и эта улыбка была не «улыбкой для прессы» – широкой, но без глаз, – а настоящей, чуть кривоватой, с ямочкой на левой щеке.

– Bonjour is fine, – сказала она. – My french is terrible though. Je... uh... je m'appelle Billie? That’s all I got.

Лия рассмеялась, и напряжение, которое держало её плечи последние несколько дней, чуть-чуть отпустило. Она протянула руку – и тут же засомневалась, уместно ли пожимать руку человеку с девятью «Грэмми». Но Билли уже взяла её ладонь, и рукопожатие вышло на удивление крепким, не формальным.

– Спасибо, что согласилась, правда, – сказала Билли, и её голубые глаза на мгновение задержались на лице Лии, сканируя, оценивая, но без враждебности, скорее с любопытством. – Мне очень понравилась твоя идея. Про погоню, про то, что они не могут коснуться друг друга по-настоящему. Это... очень в точку. В песне именно это.

– Я боялась, что это слишком... буквально, – призналась Лия, переходя на английский. Её акцент был мягким, скорее музыкальным, чем мешающим; она годами над ним работала. – Но мне кажется, поле даёт ощущение бесконечности. Как будто они застряли в каком-то лимбе и не могут выбраться.

Билли кивнула, глядя туда же, куда минуту назад смотрела Лия – на золотую траву, на далёкие холмы, на небо, которое начинало розоветь по краям.

– Лимб, – повторила она. – Да. Именно.

Повисла короткая пауза, но не неловкая. Лия украдкой рассматривала Билли: та казалась одновременно хрупкой и несгибаемой, как деревце, которое гнётся под ветром, но не ломается. Она знала, что этой хрупкости не стоит доверять полностью – за ней стояла стальная воля и многолетний опыт существования в индустрии, которая перемалывает людей. Но сейчас, в этом поле, на закате, Билли казалась почти обычной. Почти.

– Твой партнёр по сцене... – начала Лия, доставая телефон с заметками. – Натан, да? Он приедет сегодня?

– Нат, – поправила Билли, и что-то в её голосе на секунду изменилось. Едва уловимо, как тень от облака. – Да, он должен. Он... немного опаздывает.

Лия кивнула, делая пометку. Она слышала про Ната. Ну, не то чтобы слышала – скорее, видела в новостях. Высокий, с хорошей челюстью, вечно рядом с Билли на красных дорожках. Они были вместе несколько лет, кажется. Лия не следила пристально за личной жизнью артистов, но об этом союзе знали все.

– Мы проработаем сцену падения, – сказала Лия, переключаясь в профессиональный режим. Это помогало отвлечься от мысли, что перед ней стоит Билли Айлиш. – Я покажу вам обоим, как правильно страховаться. Это не больно, не опасно, если делать технично. Я в университете ставила физический театр, меня учили сценическому движению. Там главное – доверие.

– Доверие, – снова повторила Билли, и на этот раз в её голосе прозвучала странная нота. Она посмотрела на Лию внимательнее, и Лия почувствовала себя вдруг очень заметной. Как будто Билли увидела что-то, чего она сама о себе не знала. – Я запомню.

Издалека донёсся гул мотора – к площадке подъезжала машина. Лия обернулась, прищурившись. Солнце било в глаза, и она увидела только чёрный внедорожник и поднимающуюся за ним пыль.

– О, – сказала Билли, и её плечи чуть заметно напряглись. – Кажется, он всё-таки приехал.

Машина затормозила у края площадки, взметнув облако пыли, которое медленно осело в золотом воздухе. Дверца открылась, и из внедорожника выбрался Натан.

Лия видела его раньше только на фотографиях – в глянцевых журналах, где он стоял рядом с Билли на красных дорожках, в неизменных дизайнерских костюмах и с выражением лица человека, который знает, что на него смотрят.

Вживую он оказался выше, чем она ожидала. Широкие плечи, челюсть, которой позавидовал бы любой актёр, тёмные волосы, уложенные в небрежную волну. Одет он был в дорогой, явно стилистом подобранный кэжуал: свободные брюки, белая футболка, кожаная куртка нараспашку. От него пахло одеколоном – чем-то древесным и резким, что диссонировало с запахами полыни и сухой травы. Лия отметила это краем сознания и забыла. Зря.

Он захлопнул дверцу, не глядя на водителя, и направился к ним. Его походка была ленивой, почти вальяжной, и в ней читалась уверенность человека, который привык, что его ждут.

– Привет, детка, – бросил он Билли, подходя. Чмокнул её в щёку небрежно, почти не глядя, и тут же перевёл взгляд на Лию. – А ты, значит, режиссёр?

Это было сказано с лёгким прищуром. Не враждебно, скорее оценивающе, как рассматривают новую вещь, которую ещё не решили, стоит ли покупать. Лия почувствовала, как внутри что-то напряглось, но заставила себя улыбнуться профессиональной улыбкой.

– Лия Синнамон, – сказала она, протягивая руку. – Рада познакомиться. Спасибо, что присоединился к проекту.

Он пожал её ладонь – крепко, может быть, даже слишком крепко, как будто проверяя на прочность.

– Натан, – представился он, хотя в этом не было необходимости. – Можно Нат. Ну что, показывай своё видение, режиссёр.

В райдере было написано «утверждён артистом», и это означало, что Лия не имеет права голоса. Он был частью пакета. Как светофильтр или локация.

Билли молча стояла рядом, и Лия заметила, как её лицо слегка закрылось. Не враждебно, нет – скорее как дверь, которую аккуратно притворили, оставив лишь щёлочку. Она переминалась с ноги на ногу и теребила рукав толстовки. Лия отметила это машинально, как режиссёр, привыкший подмечать язык тела, но не стала заострять внимание.

– Сегодня мы только репетируем, – сказала Лия, жестом приглашая обоих следовать за ней вглубь поля, где ассистенты уже разметили площадку. – Снимать будем завтра, на закате, когда свет будет правильным. Сегодня я хочу пройти с вами сцену падения. Это ключевой момент клипа.

– Падения? – Нат усмехнулся. – Серьёзно? Я думал, мы просто будем бегать по полю и красиво выглядеть.

Лия остановилась и обернулась к нему. Солнце било ей в спину, и она увидела, как он щурится, пытаясь разглядеть её лицо против света. Это дало ей крошечное преимущество, и она им воспользовалась.

– Это не просто бег, – сказала она спокойно, но твёрдо. – В клипе два героя. Они бегут друг за другом, но когда один догоняет, другой падает. Это метафора. Они не могут быть вместе, они всегда причиняют друг другу боль, даже когда хотят помочь. Понял?

Нат моргнул. На секунду его самоуверенное выражение лица дрогнуло, и Лия увидела что-то другое – может быть, неуверенность, может быть, просто усталость. Но оно исчезло так же быстро, как и  появилось.

– Понял, – сказал он. – Метафора. Окей.

– Хорошо, – Лия повернулась и пошла дальше. – Тогда начнём.

Следующий вечер опустился на поле быстро и неумолимо. Солнце, которое вчера было союзником, сегодня казалось таймером, отсчитывающим секунды. Золотой час – это только час, и если не успеть, придётся ждать ещё сутки. А бюджет, Лия знала точно, не резиновый.

Вся съёмочная группа была на месте к пяти. Гримёры, осветители, оператор Маркус – пожилой мексиканец, который работал ещё на плёночных камерах и относился к технике с нежностью, граничащей с религиозным трепетом. Ассистенты носились туда-сюда с рациями и бутылками воды. Всё было готово. Кроме одного.

Билли стояла у трейлера, уже в костюме для съёмок –  красном свитере и свободных зелёных штанах, которые на фоне золотой травы выглядели неземными. Волосы ей распустили, и ветер играл с ними, подбрасывая пряди в воздух. Она выглядела прекрасно и тревожно одновременно. Лия заметила, что она то и дело поглядывает на дорогу.

Ната не было.

Съёмки должны были начаться в пять.

В четыре сорок пять Билли уже стояла в гриме, готовая. В пять ни Ната, ни его машины на площадке не было.

В пять пятнадцать Лия приняла решение: они начинают без него.

– Соло Билли, – сказала она Маркусу. – Крупные планы. Дыхание. Трава. Давай ручную камеру.

Маркус кивнул, и они сняли, возможно, лучшие кадры за весь день. Билли в закатном свете, красный свитер горит, волосы растрёпаны ветром. Она смотрит за горизонт – и там правда есть что-то, какая-то бездна в глазах, которую не сыграть. Лия смотрела в монитор и чувствовала, как отпускает. Вот оно. Ради этого всё.

В шесть пятнадцать на дороге наконец показался чёрный внедорожник. Нат вышел из машины с таким видом, как будто никуда не опаздывал. На нём был тот же костюм, что и вчера – белая рубашка, свободные брюки, – но выглядел он помятым. Под глазами залегли тени, и Лия почувствовала слабый запах... чего-то. Алкоголя? Или просто вчерашнего вечера, который затянулся слишком надолго.

– Извините, пробки, – бросил он, проходя мимо. Никто не поверил, но никто ничего не сказал.

Лия сжала зубы и подошла к нему быстрым шагом.

– Три часа, – сказала она, понизив голос. – Ты опоздал на три часа. У нас осталось меньше сорока минут света.

– Ну так давай поторопимся, – ответил он с лёгкой улыбкой, которая должна была обезоружить, но вышла только раздражающей.

– Слушайте меня внимательно, – Лия встала так, чтобы видеть обоих. Билли подошла ближе, и теперь они стояли перед ней – пара, о которой писали таблоиды, два человека в одинаково белых одеждах на фоне умирающего солнца. Это было бы красиво, если бы не было так напряжённо. – Сцена простая, но травмоопасная, если делать неправильно. Билли бежит первой, Нат догоняет её. Когда он касается её плеча, она должна упасть. Но не по-настоящему упасть – это контролируемое падение. Я покажу раскладку.

Раскладка была простая – на бумаге.

По сценарию клипа Нат преследует Билли. Она бежит через поле, он нагоняет, хватает за плечо, она вырывается, они теряют равновесие и оба падают. Падение должно быть красивым и контролируемым. Никакой реальной агрессии – только её иллюзия.

Лия построила их в поле. Трава здесь была по пояс, земля твёрдая, как асфальт.

– Сначала я покажу на себе, – сказала она. – Падение вперёд, с партнёром.

Она подошла к Билли ближе, чем требовала ситуация, и на секунду встретилась с ней глазами.

– Можно? – спросила Лия тихо, почти шёпотом, так что только Билли могла слышать.

Билли кивнула, и в её глазах мелькнул интерес. Лия встала к ней спиной, чуть касаясь лопатками её груди.

– Обхвати меня за плечи, – скомандовала она. – Крепко. Как будто догоняешь.

Билли обхватила. Руки у неё оказались неожиданно сильные для такой хрупкой фигуры.

– Теперь я делаю шаг вперёд, подгибаю колено, – Лия говорила и делала одновременно, медленно, как в замедленной съёмке, – и мы вместе идём вниз. Ты держишь меня, пока моё колено не коснётся земли. Потом я ухожу в перекат на предплечье и бедро. Твоя задача – страховать голову. Вот так.

Она показала. Трава колола даже сквозь джинсы, но она не заметила.

– Поняла? Теперь попробуем с тобой.

Билли кивнула. В её глазах мелькнуло что-то – не страх, скорее любопытство, смешанное с усталостью. Доверие, подумала Лия. Ей нужно доверие.

Они поменялись. Лия встала за спиной Билли, обхватила её за плечи – бережно, но уверенно.

– Я держу тебя. Не бойся.

– Я не боюсь, – сказала Билли.

Ладонь легла на ткань свитера, и Лия почувствовала тепло тела под ней. Она встала за спиной Билли, почти вплотную, и заговорила – уже громче, чтобы слышал и Нат.

– Я кладу руку на плечо партнёра. Не толкаю, не дёргаю – просто кладу. Как будто хочу остановить, а не сбить. Потом...

Она медленно переместила руку с плеча на талию Билли, обхватывая её. Вторая рука легла на лопатку.

– ...я страхую. Если ты падаешь, я держу тебя. Первое касание земли – колено. Не ладонь, не локоть, не голова. Колено. Потом предплечье. Потом перекат на бок. Вот так.

Она потянула Билли вниз, очень медленно, контролируя каждое движение. Билли поддалась, и Лия провела её по траектории падения – колено коснулось травы, предплечье легло следом, тело перекатилось на бок. Голова всё время была застрахована – ладонь Лии лежала на затылке Билли, не давая ему коснуться земли. Волосы Билли пахли чем-то лёгким, цветочным.

Они сделали. Раз, другой, третий. Билли падала правильно – прирождённое чувство тела, сразу видно танцора. Лия страховала каждый сантиметр: колено, предплечье, перекат. Голова в безопасности. Пыль облаком, но боли никакой.

– Отлично, – Лия впервые за день улыбнулась по-настоящему. – Идеально.

Они повторили с камерой. Маркус снял с разных ракурсов. Всё было красиво.

– Видишь? – сказала Лия, помогая Билли подняться. – Это не больно. Это плавно. Это доверие.

Нат смотрел на них, скрестив руки на груди. Выражение его лица было непроницаемым.

– Я понял, – сказал он. – Падаем. Плавненько. Давай снимать уже.

А потом Лия сказала то, чего не хотела говорить:

– Сначала репетиция с тобой. Встань за Билли. Положи руку на плечо. Медленно.

Нат закатил глаза, но встал за спину Билли. Его рука легла на её плечо – тяжелее, чем нужно. Билли чуть напряглась, но промолчала.

– Нежнее, – сказала Лия. – Ты не ловишь такси, ты касаешься человека, которого любишь.

– Я знаю, как касаться своей девушки, – бросил Нат.

Но Лия видела, что Билли смотрит куда-то вдаль, на горизонт, и не реагирует на эти слова.

– Давайте пройдём траекторию, – вздохнула Лия, чувствуя, как уходит время. – Медленно. Как я показывала. Колено. Предплечье. Перекат.

Они начали. Билли сделала несколько шагов вперёд, Нат пошёл за ней. Он положил руку ей на плечо, но вместо того чтобы просто коснуться, он толкнул её вперёд – слишком сильно, слишком резко. Билли потеряла равновесие и упала на колено, не успев подстраховаться.

– Ай, – вырвалось у неё.

– Стоп! – Лия подбежала мгновенно. – Я же сказала – не толкать. Касаться. Ка-сать-ся. Ты чувствуешь разницу?

Нат поднял руки в притворной капитуляции.

– Ладно, ладно, простите. Давай ещё раз.

Второй раз вышел не лучше. Нат догнал Билли слишком быстро, не рассчитал скорость, и когда она начала падение, он по инерции пошёл вперёд – и рухнул на неё, придавив своим весом. Билли вскрикнула, на этот раз громче. Лия увидела, как её колено проехалось по сухой земле, и на зелёных штанах проступило тёмное пятно.

– Чёрт! – Лия оттолкнула Ната в сторону, даже не думая о том, как это выглядит. Она опустилась на корточки перед Билли и осторожно подвернула штанину. На колене уже наливался синяк – пока ещё бледно-розовый, но Лия знала, что через несколько часов он станет фиолетовым.

– Ты в порядке? – спросила она, поднимая глаза на Билли.

Билли смотрела на неё, и в её глазах было что-то странное. Не боль, нет – скорее благодарность, смешанная с чем-то ещё. Может быть, удивление. Может быть, узнавание.

– Нормально, – сказала она тихо. – Правда. Всё нормально.

Нат стоял в стороне, отряхивая брюки. Он выглядел скорее раздражённым, чем обеспокоенным.

– Извини, – бросил он. – Потерял равновесие.

– Ничего страшного, – сказала Билли, но Лия заметила, как она не смотрит на него. – Давай ещё раз. Последний.

– Мы не закончили репетировать, – возразила Лия, поднимаясь. – Трюк не отработан, вы можете травмироваться по-настоящему. Давайте я ещё раз покажу с тобой, Билли, а Нат посмотрит. Внимательно посмотрит.

Она снова встала за спиной Билли. Снова положила руку на плечо. На этот раз она снова почувствовала тепло её тела через тонкую ткань свитера, и это ощущение было... правильным. Как будто они делали это сто раз. Как будто их тела говорили на одном языке.

– Готова? – прошептала Лия.

– Да, – ответила Билли.

Они сделали трюк – плавно, идеально, как одно целое. Колено коснулось земли. Предплечье. Перекат. Лия держала голову Билли в своей ладони, и на секунду их лица оказались очень близко. Билли посмотрела на неё, и Лия увидела в её глазах что-то, от чего перехватило дыхание. Какая-то бездна. Какая-то безмолвная просьба.

Они поднялись. Лия отряхнула штаны Билли, поправила складки.

– Вот так, – сказала она, поворачиваясь к Нату. – Видел? Медленно. Плавно. Страхуешь. Теперь снимаем. Маркус, готов?

– Готов, – отозвался оператор.

– Камера! – скомандовала Лия, и её голос разнёсся над полем, заглушая стрекот сверчков. – Мотор!

В первый раз он её перегнал.

Билли бежала по траве, камера на кране уходила за ней, и вдруг Нат – вместо того чтобы догнать её сзади – рванул вперёд и резко затормозил прямо перед ней. Билли врезалась в него на полном ходу. Равновесие исчезло мгновенно – она взмахнула руками и рухнула вбок, не успев сгруппироваться. Колено приложилось о землю с глухим звуком, который был слышен даже без микрофона.

– Стоп! – закричала Лия. – Стоп, стоп!

Она уже бежала к ним. Билли сидела в траве, держась за колено. Лицо белое, но спокойное.

– Я в порядке, – сказала она быстро. – Правда.

Лия присела рядом, оценила взглядом: колено цело, но уже наливалось бордовым. Завтра будет синяк. Уже второй.

– Ты зачем остановился? – Она повернулась к Нату, не скрывая злости. – Ты должен догонять её, а не подрезать. Это базовые вещи.

Нат пожал плечами.

– Я думал, так лучше для кадра.

– Решения по кадру принимаю я. Если у тебя есть идея – обсуждаем до, а не во время дубля.

Он посмотрел на неё – долгим, пустым взглядом, в котором не было ни злости, ни раскаяния, ни чего-либо вообще. Просто смотрел и молчал.

Билли тронула Лию за руку.

– Давай ещё раз. Я правда в порядке.

Лия хотела возразить. Должна была возразить. Но солнце почти село, и продюсер в рации уже бубнил что-то про тайминг, и она сказала «ок». Это было её ошибкой.

Во второй раз он схватил её слишком агрессивно. Билли бежала. Её красная фигура в высокой траве выглядела призраком, сновидением. Ветер подхватывал её волосы, свитер, и камера скользила за ней по рельсам, ловя каждый кадр. Нат побежал следом – сначала нормально, в темпе, но потом, когда он догнал её, всё снова пошло не так.

Он дёрнул её за плечо слишком сильно. Билли попыталась сделать так, как учила Лия – колено, предплечье, перекат, – но его рука вместо того, чтобы страховать, толкнула её дальше. Она потеряла контроль над падением, выставила ладони вперёд и проехалась ими по жёсткой траве и сухой земле. Не глухой удар колена, а шорох раздираемой кожи. На этот раз крик был настоящим.

– Стоп!

Лия не крикнула – рявкнула. И уже бежала. Она подлетела к Билли, которая сидела на земле, прижимая ладони к груди. Кожа была содрана, на сгибах выступила кровь. Она смотрела на свои руки всё с тем же спокойствием, но что-то в её лице сломалось – микроскопическая трещина в маске.

– Покажи, – мягко сказала Лия, опускаясь рядом. Она взяла руки Билли в свои и осторожно развернула их ладонями вверх. Кожа была содрана в нескольких местах, мелкие камешки и травинки прилипли к крови. Лия поморщилась.

– Это моя вина, – сказала Билли тихо. – Я не так упала. Я...

– Нет, – перебила её Лия, и в голосе зазвенел металл. Она повернулась к Нату, который медленно подходил, вытирая руки о брюки. – Не твоя.

– Что? – Нат остановился. – Я сделал, как ты сказала.

– Ты сделал всё наоборот! – Лия встала, и её голос, обычно мягкий, с парижскими интонациями, теперь звучал резко и чётко. – Я сказала – страховать. Я сказала – плавно. А ты толкнул её. Ты сбил её с ног. Она могла разбить голову. Ты понимаешь это? Ты вообще понимаешь, что сейчас могло случиться?

Нат открыл рот, потом закрыл. На площадке повисла тишина – даже ассистенты замерли со своими рациями, и только сверчки продолжали свой бесконечный вечерний концерт.

– Я не специально, – выдавил он наконец.

– Мне всё равно, специально или нет, – отрезала Лия. – Съёмки окончены. На сегодня всё.

– Что? – Нат нахмурился. – Мы потратили кучу времени, ты сама говорила, что свет...

– Я сказала – съёмки окончены, – повторила Лия, и на этот раз её голос был тише, но намного тяжелее. – Все свободны. Завтра в это же время. Если опоздаешь на минуту, я звоню продюсерам и прошу замену.

– Будто бы мне это надо. – Фыркнул Нат. – Она сама падает как бревно, а я ещё и виноват.

Лия развернулась к Нату. В горле клокотало.

– Ты толкнул её.

– Я играл по сценарию.

– В сценарии нет толчка. В сценарии – хват и потеря равновесия.

– Она сама упала.

Лия сделала шаг к нему. Она была на голову ниже, но сейчас это не имело значения.

– Я стояла за камерой. Я видела. Ты добавил импульс. Намеренно.

Нат улыбнулся – медленно, почти лениво, и от этой улыбки у Лии похолодело в груди.

– Может, тебе показалось, – сказал он. – Солнце в глаза.

И пошёл к машине.

Лия смотрела ему в спину, и в голове билась одна мысль: «Я должна была остановить после первого раза».

Но она не остановила. Через несколько секунд она услышала удаляющиеся шаги и звук захлопнувшейся дверцы машины. Двигатель взревел, и чёрный внедорожник уехал прочь, снова поднимая пыль.

Билли всё ещё сидела на земле. Солнце почти село, оставив на небе только узкую малиновую полосу. Группа начала медленно сворачиваться, Маркус бережно накрывал камеру чехлом, ассистенты сматывали кабели. Все старались не смотреть в их сторону.

Лия снова опустилась на колени перед Билли. Теперь, когда адреналин начал уходить, она почувствовала, как дрожат её собственные руки.

– Пойдём, – сказала она тихо. – Там есть навес, у меня аптечка. Нужно обработать.

Билли кивнула, не говоря ни слова, и позволила помочь ей подняться. Они пошли к небольшому навесу, который поставили для мониторов и оборудования. Ассистенты уже ушли оттуда, оставив складные стулья и стол с ноутбуком Лии. Лампочка на переноске горела тусклым жёлтым светом, привлекая мотыльков.

– Садись, – сказала Лия, кивая на стул. Она достала из рюкзака аптечку – всегда возила с собой, ещё с университета, привычка, въевшаяся в кости. Антисептик, ватные диски, пластырь, бинт.

Билли села и молча протянула ладони. Лия взяла одну из них – осторожно, почти нежно. Под жёлтой лампочкой ссадины выглядели хуже: кожа была сорвана неровно, кое-где запеклась кровь, в ранки набилась грязь.

– Будет немного щипать, – предупредила Лия, смачивая диск антисептиком.

– Я привыкла, – ответила Билли. И тут же, когда Лия коснулась первой ссадины, зашипела сквозь зубы. – Окей. Не привыкла.

Лия улыбнулась краешком губ.

– Терпи.

Она обрабатывала ладони медленно, тщательно. Её движения были точными и бережными одновременно – сказывались годы практики. Сначала одна ладонь, потом другая. Она вычистила грязь, промокнула кровь, аккуратно заклеила самые глубокие ссадины пластырем.

– Теперь колено, – сказала она, опускаясь на корточки.

Билли закатила штанину, и Лия увидела синяк, который успел налиться фиолетовым, и ещё одну ссадину на коленной чашечке. Она обработала и её, а потом достала эластичный бинт.

– Не надо бинт, – запротестовала Билли. – Завтра снимать, будет видно.

– Завтра наложим грим, – возразила Лия. – А сегодня нужно, чтобы спал отёк. Иначе утром будешь хромать.

Билли сдалась. Лия забинтовала колено – плотно, но не туго, профессионально. На несколько минут повисла тишина, нарушаемая только стрекотом сверчков и жужжанием мотыльков о лампочку.

– Спасибо, – сказала Билли наконец. Голос у неё был тихий, почти шёпот. – За всё. Я не... я не смогла бы.

Лия подняла голову. Их глаза встретились, и в тусклом свете переноски они казались почти чёрными.

– Как давно? – спросила Лия. Просто. Без пояснений.

Билли не стала притворяться, что не поняла. Она опустила взгляд на свои заклеенные ладони, на бинт на колене.

– Я не знаю, – сказала она. – Может, всегда. Может, просто раньше я не замечала. Он не... он не бьёт меня, если ты об этом. Он просто... не думает. Не смотрит. Не...

Она замолчала, подбирая слова. Лия ждала. Она знала, что иногда тишина помогает больше, чем любые слова.

– Он просто не видит меня, – выдохнула Билли. – Я есть, но меня нет. Понимаешь? Я как мебель. Как деталь его жизни. Красивая, удобная, он привык. Но он не смотрит. Не видит.

Лия молчала. Она думала о том, что сейчас чувствует. Жалость? Да, конечно. Но ещё что-то другое, что-то, чему она пока не хотела давать имя. Она думала о том, как Билли смотрела на неё, когда они делали трюк вместе – с доверием, с каким-то голодом до этого доверия, как будто ей его не давали очень давно.

– А когда я упала, – продолжила Билли, и её голос дрогнул, – когда он меня толкнул в первый раз... ты подбежала. Сразу. Ты даже не думала. Ты просто... подбежала. Ты смотрела на моё колено так, как будто это самое важное в мире. А он стоял и отряхивал брюки.

Она подняла глаза, и в них блестели слёзы. Одна скатилась по щеке, оставляя мокрую дорожку на идеальной коже.

– Он отряхивал брюки, Лия.

Лия протянула руку и вытерла слезу большим пальцем. Это был жест, который она не планировала – просто тело среагировало раньше, чем разум.

– Он не изменится завтра, – сказала Лия тихо. – Ты знаешь это, да?

Билли закрыла глаза. Она не ответила, но её молчание было красноречивее любых слов. Она знала. Конечно, знала.

– Завтра всё будет хорошо, – сказала она наконец, открывая глаза, и её голос снова стал ровным, почти деловым. – Он нормальный, просто сегодня не получилось. Бывает. Мы справимся.

Это была мантра. Заученная. Повторяемая много раз. Лия слышала этот тон раньше – у подруги в университете, у знакомой актрисы, у слишком многих женщин, которые убеждали себя в том, во что хотели верить.

Она ничего не сказала. Просто взяла руки Билли в свои и сжала их – осторожно, чтобы не потревожить ссадины.

– Если завтра он сделает тебе больно ещё раз, – сказала она, и её парижский акцент проступил сильнее, как всегда бывало в моменты волнения, – я остановлю съёмки совсем. И мне плевать на бюджет.

Билли посмотрела на неё долгим взглядом. В нём читалось что-то сложное – недоверие пополам с надеждой, как у человека, который слишком часто слышал обещания и слишком редко видел, как их выполняют.

– Ты правда это сделаешь? – спросила она.

– Я француженка, – ответила Лия с лёгкой улыбкой. – Мы упрямые.

И Билли – впервые за весь этот бесконечный, мучительный вечер – улыбнулась. По-настоящему. С ямочкой на левой щеке.

P.s. Пока в процессе более сложная история, порадую вас чем-то небольшим, но тёплым :)