Глава 1
Коридоры академии Хейвенвуд.
Зеркальный пол. Хрустальные люстры. Стены в мраморных панелях. Я иду по главному коридору, и каблуки моих лоферов стучат по этому великолепию, как метроном. Такт, который задаю я.
Академия Хейвенвуд. Частная. Элитная. Самая дорогая на Восточном побережье. Учиться здесь стоит больше, чем некоторые дома в пригороде. Мой отец —владелец. Не просто платит — решает. Здесь почти всё построено на его деньгах. И все это знают.
Я иду медленно. Не потому, что тороплюсь — никогда не тороплюсь. Я иду так, чтобы меня видели. Профиль, спина, волосы, уложенные в идеальный узел (даже в обычный день, на обычные уроки — я должна выглядеть как на обложке). Я — картинка, которую они разглядывают каждый день и никогда не устанут.
Справа от меня — первокурсники. Жмутся к стене, когда я прохожу. Правильно делают. Слева — старшие. Смотрят вслед, но головы не поворачивают? Нет, поворачивают. Все.
— Это Мэг Рэй... — шёпот.
— Видела её в прошлые выходные на благотворительном гала...
— Да она же балерина. Лучшая в стране, говорят...
Я не смотрю на них. Плевать. Но уголки губ поднимаются. Пусть обсуждают. Только так и надо.
Вон тот парень у фонтанчика с водой. Худая шея, дешёвые кроссовки. Лицо умное — значит, стипендиат. Из тех, кто попал сюда не потому, что папа купил школе новое крыло, а потому, что набрал максимум на вступительных тестах. Талантливый бедняк. Отброс. Такие мне противны. Они думают, что их гений по математике или литературе равен моему происхождению. Нет. Никогда. Их родители моют полы в кабинетах моего отца или водят такси по ночам. А они здесь — просто чтобы поднимать рейтинг академии. Наша благотворительность. Мерзость.
Он замечает мой взгляд. Дёргается. Пытается улыбнуться. Наивный. В его глазах какая-то надежда — вдруг я с ним заговорю? Идиот.
Я прохожу мимо. Даже не смотрю в его сторону. Он — ноль. Мебель. Воздух. Его здесь нет для меня.
— Мисс Рэй!
Голос сзади. Тонкий, заикающийся. Я не оборачиваюсь. Иду дальше.
— Мисс Рэй, подождите... можно вас на секунду?
Я останавливаюсь. Только потому, что интересно — кто настолько глуп, чтобы ко мне подойти.
Девчонка. Лет пятнадцать. В форме, которая сидит на ней как на вешалке — мятая, дешёвая, явно не от нашего портного. На шее — какой-то дурацкий кулон, позолота слезает. Стипендиатка. Лицо красное, глаза бегают, руки трясутся. Я её не знаю. Новенькая, наверное. Первогодка с академической стипендией.
— Я... я просто хотела сказать... я была на вашем концерте в Метрополитен-опера... вы так танцевали... я плакала...
Я смотрю на неё. Сверху вниз. На её трясущиеся губы. На этот дурацкий кулон. На её надежду — тупую, жалкую — что я сейчас улыбнусь и скажу «как мило, дорогая». Может, даже обниму.
— Плакала? — переспрашиваю я. Наклоняю голову. Делаю вид, что заинтересовалась.
Она кивает. Часто-часто. Глаза горят. Думает, что пробила стену.
Я смеюсь. Негромко, но так, чтобы все в коридоре услышали. Эхо разносит мой смех по мраморным стенам.
— Плакала, значит. Иди поплачь в другом месте. Может, в кабинете социальной поддержки. Говорят, там стипендиатам дают бесплатные обеды. Тебе точно пригодится.
Она белеет. Лицо — как мел. Губы открываются и закрываются — рыба, выброшенная на берег. Глаза становятся мокрыми.
— Я просто... я просто хотела...
— Ты хотела, чтобы я заметила тебя, — заканчиваю за неё. — Заметила. Неприятно? Вот и всё.
Разворачиваюсь. Иду дальше. За спиной слышу, как кто-то из проходящих хихикает. Кто-то шёпотом говорит «бедная». Мне всё равно. Она сама подошла. Поделом.
На втором этаже меня догоняют. Трое. Цокот дорогих каблуков. Смех. Запах духов, которые стоят как зарплата учителя.
— Ну ты сегодня и стерва, — это Софи. Короткие чёрные волосы. Красная помада. Отец — инвестиционный банкир. Денег столько, что она не знает, сколько нулей в семейном счёте. — Я видела ту девочку. Бедняжка чуть не расплакалась.
— Расплачется — станет на одну слезу ближе к стипендии на жалость, — отвечаю я. Не оборачиваясь.
— Вы слышали про вечеринку у Грейсонов в эти выходные? — это Эшли. Тянет каждое слово. Блондинка. Красится, как будто собирается на кастинг порно. Отец — владелец сети отелей. Мозгов — как номеров в одном мотеле. Дура дурой.— Там весь город будет. Говорят, даже лимузины с шампанским привезут.
— Будут, если меня позовут, — говорю я. — А без меня — так, сборище неудачников.
Они смеются. Дебильно, подобострастно. Меня тошнит от них. Софи хотя бы умная, с ней можно иногда даже поговорить. Эшли — пустышка. Брианна, которая идёт молча, — самая нормальная, но никогда не перечит. И всё равно — они мои «подруги». Потому что их отцы — партнёры моего, члены того же загородного клуба, те же яхты, те же вечеринки. В мире богатых мы все знаем друг друга. И мы дружим — в кавычках. Или без — какая разница? Они выполняют свою функцию: фон. Свита. Зеркала, в которых я вижу себя ещё ярче.
Они идут за мной, как утята за уткой. Болтают о какой-то ерунде — сумках, мальчиках, сплетнях. Я не слушаю. Думаю о вечерней репетиции. О fouetté, которые не доделала вчера. О завтрашнем спектакле.
— Мэг, ты вообще нас слушаешь?
— Нет, — честно отвечаю я. — Но продолжайте. Мне нравится, как ваши голоса отдают эхом по коридорам.
Мы заворачиваем в восточное крыло. Здесь пахнет хлоркой и потом, но всё равно дорого — полы из каучука самого лучшего качества, тренажёры премиум-класса, душевые с мраморными раковинами. Для нас. Для лучших.
Я вижу их сразу. Компания у баскетбольной стойки.
И его.
Люк Харрисон. Шесть футов два дюйма. Волосы цвета воронова крыла. Глаза, от которых младшие классы теряют дар речи. Капитан футбольной команды. Президент школьного совета. Сын Харрисонов — тех самых, с недвижимостью по всей стране. Король академии. Мой парень.
По крайней мере, так все считают.
Он стоит в окружении своих прихлебателей — таких же высокомерных, богатых парней в идеально отглаженных формах. Они окружили кого-то. Я прищуриваюсь.
Парень. Невысокий. Темные волосы. С очками. В форме, которая ему велика. Стипендиат. Конечно. Люк и его свита развлекаются.
— Давай, малыш, покажи нам тот самый умный взгляд, — говорит Брэд, правая рука Люка. — Говорят, ты поступил сюда по математике. А ну реши пример.
Они смеются. Парень в очках пытается уйти, но его толкают обратно.
— Я сказал — реши. Мы ждём. Или твой мозг работает только на тестах?
Я останавливаюсь. Наблюдаю. Уголки губ поднимаются. Не потому, что мне жаль парня — мне никогда никого не жаль. Просто забавно. Овцы нашли ещё одну овцу.
Люк поднимает голову и замечает меня.
— Отпустите его, — говорит он. Небрежно, как о ненужной вещи. — Идите.
Парень в очках срывается с места и почти бегом исчезает в конце коридора. А Люк идёт ко мне.
Он движется так, будто земля подстраивается под его шаги. Дорогие часы на запястье, дорогая обувь, дорогая улыбка — немного наглая, немного ленивая. Идеальный мужчина для обложки. Идеальная пара для меня.
— Мэгги, — говорит он, сокращая дистанцию. — Я скучал.
Он наклоняется, чтобы поцеловать меня — в губы, конечно. Я подставляю щёку. Тонкий, почти незаметный манёвр. Но он всё понимает. Вспышка досады в глазах — и тут же гаснет. Он улыбается. Профессионально.
— Давно ты здесь? — спрашивает он.
— Достаточно, чтобы увидеть, как ты мучаешь стипендиатов. Весело?
— Есть такое, — он пожимает плечами. — Он заслужил. Слишком много о себе думает.
— Как и мы все, — усмехаюсь я.
— Мы имеем право, — Люк смотрит на меня. На его лице это выражение — «я тебя хочу, но делаю вид, что нет». Любит играть. Мило.
— Ты сегодня на ужин придёшь? — спрашивает он. — Мои родители пригласили ваших. Традиционный вечер. Понятия не имею, о чём они будут говорить.
— О деньгах. О детях. О том, как мы прекрасно подходим друг другу, — перечисляю я. — Как обычно.
Он смеётся. Я тоже.
Он думает, что мы вместе. Что я его девушка. Что я влюблена или хотя бы влюбляюсь.
Нет.
Мне нравится, как он выглядит. Нравится, что он — тоже король. Что с ним никто не посмеет ко мне подойти. Нравится удобство: его семья — такого же уровня, так что нам не нужно унижаться перед чужими. Симпатия есть. Небольшая. Но не больше.
Он красивый. Он богатый. Он статусный.
Но он не на моём уровне.
Никто не на моём уровне. Я — лучшая. Не в школе — в мире. Великая балерина своего возраста за всю историю. А он — просто мальчик, который умеет бросать мяч и получать пятёрки по экономике, потому что его папа построил библиотеку.
Если завтра исчезнет Люк Харрисон, я найду другого. Такого же. Или лучше.
Он не должен этого знать. Улыбаюсь ему — достаточно тёплой, чтобы он не усомнился. Достаточно отстранённой, чтобы я не чувствовала себя лгуньей.
— Во сколько ужин? — спрашиваю я.
— В девять. Я заеду.
— Не опаздывай, — я поправляю воротник его рубашки. Жест для всех — любовь, забота. Жест для меня — просто поправить воротник. — И переоденься. Твоя форма после тренировки выглядит так, будто тебя жевали и выплюнули.
Он смеётся. Я разворачиваюсь.
— Мэг, — окликает он. — Ты сегодня потрясающе выглядишь.
— Я всегда потрясающе выгляжу, Люк, — бросаю через плечо. — Это ты сегодня как-то не очень. Приведи себя в порядок к вечеру.
Его друзья переглядываются. Мои подруги хихикают. Я ухожу, чувствуя на себе его взгляд.
Пусть смотрит.
В конце концов, я единственная, на кого здесь стоит смотреть.
***
После школы традиционно репетиция.
Я выхожу из раздевалки, когда они уже у станка. Специально. Это не игра — это дисциплина. Я знаю, сколько мне нужно времени на разогрев, и мне не нужно толкаться в проходе с девочками, которые никогда не будут танцевать сольные партии. Они уступают мне дорогу. Всегда. Не потому, что я прошу. Просто знают своё место.
Мой станок — третий слева. Отсюда видно всех в зеркале, и меня видно всем. Это важно. Педагог кивает мне, но не улыбается. Он давно перестал делать мне замечания. Не потому, что я совершенна — я знаю свои недостатки. А потому, что я всегда успеваю исправить их до того, как он откроет рот.
Мы начинаем с battement tendu. Проще некуда. Девочки рядом делают вид, что сосредоточены, но я вижу, как они косятся на меня. Хотят понять, как я держу корпус, как ставлю пятку. Всё просто: я не думаю. Просто делаю. Больше думаешь — хуже получается. Я выучила это правило в пять лет, когда плакала у станка, а мама стояла за дверью.
Педагог идёт вдоль станков. Останавливается возле Вероники. Что-то говорит про выворотность. Вероника краснеет. Я не краснею. Потому что я знаю: то, что прощают им, мне не нужно. А то, что требуют от меня — выдержу.
Мы переходим на середину зала. Я люблю середину. Станок — это для слабых, для тех, кому нужна опора. В центре ты один. Ни пальцы не спасут, ни зеркало. Только счёт внутри головы и воздух, который ты должна сделать сценой.
Когда я делаю adagio, зал затихает. Не потому, что я прошу тишины. Просто они все смотрят. Я не смотрю на них. Я смотрю на свои руки. Они должны быть как дыхание — незаметными, но живыми. Я поднимаю ногу в attitude, держу. Раз, два, три... могла бы держать минуту. Тренировала.
Потом прыжки. Grand jeté. В полёте я чувствую, что они все смотрят снова. Я улыбаюсь — не им, себе. В этом есть что-то смешное: они пытаются так же, но у них бёдра уходят, корпус падает. А у меня — линия. Идеальная. Потому что я сделала этот прыжок четыре тысячи раз за последние три года. Тысячу из них — в пять утра, когда никто не видел.
К концу занятия я почти не устаю. Они пьют воду, тяжело дышат, поправляют волосы. Я стою ровно, руки на талии, жду, когда педагог скажет: «До завтра». Потому что я не показываю усталость. Никогда.
Когда я выхожу из зала, слышу, как шепчутся две девочки из младших групп. Я не разбираю слов, но слышу своё имя. И то, как оно произнесено — шёпотом, с паузой. Это лучше любых аплодисментов.
В раздевалке я снимаю пуанты. Пальцы стёрты, но я даже не смотрю. Всё правильно. Это цена. И я готова платить её каждый день. Потому что в семнадцать лет быть лучшей — это не удача. Это я сама. С четырёх лет. Каждое утро. Каждое plié. Каждая боль.