2

Я очень плохо помню свою жизнь до закрытия границ. Я помню еще живую мать - очертания круглого  румяного лица, обрамленного рыжими кудрями, ее любимое синее платье и лефсе, которые она пекла каждое воскресенье. Я помню смеющегося братика Свена, его соломенную шляпку и деревянный пистолетик. Было здорово.

Моя жизнь стала пустой. Ее не наполняют ни краски, ни эмоции - одна тошнота. Вечная, душащая тошнота. 

Нет, это вовсе не из-за закрытия границ. 

"Мы действительно стали развиваться. Например, каким ухоженным стал сквер на Первой улице! Райнштейн вычистил его от растительности, выложил плиткой, поставил мемориал Европейцам. Воистину чудесный Человек. 

Благодаря Райнштейну в мире больше нет войн и несогласий, нет вражды и страха. Искоренена бедность - богат не тот, кто имеет деньги, а тот, кто может гордиться Европой, Райнштейном и iboga. 

Райнштейн. Во имя Европы и Победившего Капитализма!" 

                                                                                              ***

Я очнулась в полумраке. Сознание было непривычно ясным. В голову полезли складные, четкие мысли, я смогла бы даже рассказать о них. Я прекрасно знала кто я и где я, и мне это не нравилось. Я лежала на полу какого-то коридора. Пахло сыростью и гнилью, это вызывало невыносимую тошноту. В голове что-то пульсировало, пытаясь выбраться наружу. Тело тонуло где-то на полу под давлением слабости. 

В коридоре я лежала одна. Я вспомнила, что никому из учащихся и учителей нельзя было оставаться в одиночестве. Попытки встать оказались тщетными, и я продолжила лежать на полу. С каждой секундой мысли становились все яснее и яснее, и от осознавания своего положения хотелось кричать. Ведь я не помню, чего хотела или не хотела в последний раз, если у меня вообще были желания. Мне казалось, что я нахожусь под чьим-то давлением, окована мертвой хваткой чего-то. И это что-то щупальцами проникало в мой мозг и душило мою осознанность, мою личность. 

Кажется, я не была собой все эти два года учебы в колледже. 

Да, это я Мерит Лижден из Нарвика, переехала в Шлезвиг пять лет назад вместе с семьей. Мать долго не могла привыкнуть к языкам - сюда съезжались люди разных национальностей, и ее речь была салатом из норвежского, немецкого, французского и итальянского. Отец же, напротив, быстро приспособился к немецкому, нашел работу и даже стал называть себя Генрихом Erfolgreich (с немецкого "успешный").  Свену было страшно в новом городе - он часто плакал, переживал, болел, в следствие чего нам пришлось покинуть Шлезвиг и отправиться в небольшую деревушку неподалеку. Доход отца сильно упал, мать начала работать у испанской торговки, которая вскоре обманула ее с деньгами и уехала черт побери куда. Одно радовало - Свену стало лучше. Он потихоньку рос, учился в деревенской школе, набирал вес и румянец. Однако школу закрыли, источник отцовского заработка иссяк - деревня разорилась. Нам даже не на чем было уехать оттуда. Свен снова заболел. Через месяц он совсем перестал вставать с кровати, а еще через месяц отец копал глубокую яму в зарослях нашего сада. Соломенная шляпка и деревянный пистолетик были навсегда заперты в сундуке...

Чуть позже мы узнали, что разорилась не только наша деревня, но и все остальные в округе Шлезвига. Кому-то было необходимо согнать стадо людей в загон. Единственное средство - деньги. Окраины Шлезвига предоставляли бесплатное жилье, хорошую работу и даже престижный колледж для меня. Отец с матерью тогда сильно ругались. Отец говорил, что нужно перебираться в город, хотя бы пешком - они готовы нам дать все, что нужно для нашей жизни. Но мама кричала на него, кидалась в него посудой и бросалась на пол в рыданиях. Она потеряла сына из-за денег, из-за богатых людей, и она ненавидела этот новый Шлезвиг, населенный обманом и корыстью. И чем больше мы сидели в деревне, тем чаще приходили письма от властей, требующих, а позже угрожающих насильственным переселением в город. 

Однажды ночью я проснулась от удушья и жара. Комнату переполнял дым, а в окна врывались языки пламени. Та ночь оказалась самой страшной из всего, что я когда-либо переживала. Мама кричала от боли и страха, огонь спивался в нее своими щупальцами, бил ее кнутом, съедал ее кожу и мышцы. Я пришла слишком поздно. 

Министерство решило больше не присылать безответных писем тому небольшому количеству населения в деревнях и просто направило несколько фур с бензином через деревни. 

Дома, машины, сараи, люди - все сгорело. Эти деньги не достанутся никому. 

Мама.

Люди с тяжелыми ожогами брели, катились на деревянных тачках по дороге в Шлезвиг. Я помню, как они напевали какие-то песни на немецком - что-то про Эдельвейс. Даже сейчас, проживая в городе, умирающем от депрессии, я не видела людей печальнее. Эти люди были глубоко несчастны, но мужественны и сильны. Каждый из них ненавидел Шлезвиг, но шел, не сбавляя темп. 

Когда мы пришли в злосчастный город, нас ожидало совсем не то, что обещалось в ярких брошюрах и письмах. Нас запихнули с бетонные коробки по несколько человек, раздали еды и лекарств, записали рабочими на завод. Всю осень я работала за станком, толком не осознавая что и для чего произвожу. Работа была тяжелой, рабочий день длинным. Мне было невыносимо жалко отца. Он, искалеченный ожогами, не способен был трудиться, за что жесткого избивался смотрителем. 

Я не могла на это смотреть. Я вспоминала родную Норвегию, беззаботную семью и немецкую деревушку с розовощеким Свеном и его друзьями. Во мне бурлила ненависть и презрение к тому, кто в этом виноват, и каждый день я мечтала о том, чтобы заставить голодать этих людей, как Свена, а потом поджечь их заживо, как мать. Я смотрела на управляющего, избивающего моего отца и мне хотелось заставить его испытать боль. Так я и сделала. 

В ноябре в Шлезвиге давно появились крупные сугробы. Ветер хлестал в щели и те стонали от холода и боли. Теплой одежды у меня не было, но Норвегия хорошо закалила меня, и морозы не пугали меня. Я залезла в полумрачный зал завода. Шумные механизмы выключены, люди давно разошлись по домам. Наверху виднелась маленькая полоска ржавого света - управляющий был еще на месте. Я медленно, стараясь избегать лишних шорохов поднялась по шаткой лестнице и подошла к двери. Я слышала его дыхание. Его мерзкое, хлюпающее дыхание. Я знала, что петли двери не смазаны, и если я ее открою - она заскрипит. Я взяла что-то тяжелое рядом с собой - лом или что-то подобное.  Сердце колотилось. Я вспомнила, как он бил отца длинной деревянной палкой и пнула дверь. Управляющий развернулся. Я размахнулась. Лом летит. По плечу. Хруст. Вопль. Лом упал. Он схватил меня за волосы. Ударил об стол. Боль. Кровь.

- Дерзкая сучка!

Он сорвал с меня одеяла, которыми я укрывалась. Я знала, чего он хочет. Он полез под одежду. Грязные, мокрые руки, которыми он утирал свой нос. Я размахнулась и пнула его пяткой между ног. Он снова взвыл, и у меня появился шанс выскользнуть. Говнюк уже успел расстегнуть свои дорогие брюки из натурального льна. Я взяла лом. Он летит. Удар в голову. Кровь. Много крови. Я стянула с него брюки и кофту, схватила его одежду и вещи, которые попались под руку. Я побежала. Так, как могла. 

Меня рвало всю ночь. Я не думала, что убью. 

Мой отец был в тепле. В новых льняных брюках.

Ранним утром мы сбежали с улицы, на которой жили. Нам нельзя было оставаться здесь дольше. 

Осознание. Словно удар в голову. Тело вдруг перестало существовать, и я снова провалилась в небытие.