Одна улица

Балкон выходил на узкий переулок, где воздух пах железом и утренним дождём.
Ни одной машины, только редкие шаги внизу и гул трубы — где-то, за кварталом.
Я стоял, опершись на перила, и смотрел вниз, на мокрый асфальт.
Осло просыпался, а я нет.

Где-то там, в другой квартире, осталась моя жизнь — со старым диваном, на котором пахло травой и краской, с пепельницей, переполненной до краёв.
С магнитофоном, который трещит при включении.
С окнами, выходящими не на море, а на соседние крыши.
С барабанными палочками, которые я больше не беру в руки.

Группа распалась два года назад.
Не потому что мы устали — потому что он умер.
Тристан.
Передозировка в маленькой ванной, в дешевом мотеле, где стены были выкрашены в цвет чужих жизней.
Мы нашли его через три часа.
Я помню, как пытался нащупать пульс, а потом просто сел на пол и закурил.
Курил, пока не перестал чувствовать пальцы.
С тех пор я не играю.
Музыка стала чем-то вроде призрака — живой, но неживой.
Как и мы.

После его смерти все разошлись.
Один уехал в Швецию, другой — женился, третий — спился.
А я остался.
Я ведь всегда остаюсь.
И если у них судьба была понятна, у меня нет.
Сначала думал, что можно начать заново — записать альбом, собрать кого-то нового.
Но каждый раз, как только касался барабанов, слышал его дыхание, обрывки фраз, стук палочек, и всё внутри становилось липким, вязким, неправильным.
Будто прошлое не отпускает, пока не сотрёт всё до конца.

На подоконнике — как сейчас помню, шесть пустых бутылок из-под пива.
Я выстраивал их в ряд, как всегда.
Не потому что пью, а чтобы видеть, сколько ночей прожил впустую.
Сейчас оттуда все вычистила горничная. Виньетта вроде. Пока я здесь, там, в квартире где я оставил себя живут другие. Денег почти нет, нужно зарабатывать хоть так. Я задумывался чтобы снять все со счетов, но пока не нашел достойную причину для этого.
Сигареты почти кончились.

Сегодня похороны.
Я сказал себе, что пойду.
Но пока стою здесь, на балконе, и думаю, что, может, не пойду вовсе.
Всё равно ведь все одинаково говорят о мёртвых — мягко, ровно, как будто смерть стирает правду вместе с памятью.
А Николай не был мягким.
Он был живым.
Он умел злиться, спорить, и из-за этого я его любил.

Ветер треплет занавеску.
На улице кто-то смеётся — слишком громко для такого утра.
Я докуриваю последнюю сигарету и всё ещё не решаюсь войти обратно.
В квартире пахнет пылью, а в воздухе — чем-то неотвратимым.

я как то оказался у входа в кладбище. не помню как это было. помню лишь ветер который трепал волосы. а я ведь так пытался уложить старым гелем. в последнее время все как в тумане. я часто стал забывать дни. с трудом вспоминаю как прилетел сюда и почему оказался в этом странном отеле. в этом городе странный не только отель. тут странно все. я толком и не могу объяснить почему. наверное, тут все настолько же заброшено как и где то внутри меня. но я не хочу верить в это, мне так проще. пока стоял у входа, сам не заметил насколько сильно прикусил нижнюю губу, пока не почувствовал тяжелый взгляд сзади. я медленно повернулся. снова она.

— у вас кровь.
я нахмурился и поджал губы. до боли знакомый чуть железный вкус оцепил мой рот.
— мы все таки на вы?
— я думаю, слишком резко вчера перешла грань. прошу прощения.
вскинув брови я ничего не ответил.
— нам нужно идти. — она сказала это так тихо, будто начала боятся меня. вчера было иначе.
сглотнув, я перешагнул через калитку.
могилу найти было не сложно. я заметил знакомые лица со вчерашнего дня, однако их было значительно меньше.
я старался не смотреть ни на лица, ни на гроб.
не думаю, что николай был бы рад такому вниманию. да и самому не особо хотелось смотреть на это. все время пока родители оплакивали его, друзья вспоминали школьные годы я молчал. неистово хотелось убежать куда то вглубь и громко закричать. не потому что мне так больно, я просто не понимаю что делать. что я на самом деле чувствую. в голове витают мысли что я был отвратительным другом, если даже не могу выдавить из себя слезу. но я не желаю делать это наигранно, хотя, возможно, стоило бы. а то уж слишком много косых взглядов я замечаю.
гроб наконец то положили. отвратительная ситуация, в голову лезут разные мысли, от которых мне самому становится стыдно и даже страшно. а если я прыгну туда же? а если убегу?
смеркалось.
мероприятие подходило к концу. я вышел первый. наверное, это не правильно, но я больше не мог. не мог смотреть на все это. я сел на скамью и закурил. снова эта девушка. не могу сказать, что рад ее видеть сейчас, но и прогонять ее тоже нельзя.
— как вы? — она осеклась. — глупый вопрос, простите.
я исподлобья взглянул на нее.
я не хотел ей что то сказать этим взглядом, просто не хочу скрывать.
— мы болтаем с вами сегодня совокупно около минуты, а вы уже извинились два раза. завязывайте с этим. это выглядит ущербно. возможно я груб, но, думаю, вы понимаете.
— вы правы. — она присела рядом и положив ладонь на глаза сделала тяжелый выдох.
— как выс зовут?
— Синге.
— Синге Л.?
— Люнд, да. А вы..
— Льюсен Кальберг. я видел ваши фотографии в галерее. могу сказать, очень завораживающее зрелище. я долго смотрел на снимок моря.
— благодарю.
— что ж.. и давно вы были знакомы с Николаем?
— довольно долго. мы работали вместе. часто выезжали на совместные проекты.
— даже так? интересно.
— а вы?
— мы дружили с первого курса. иногда мне казалось, что он зал меня лучше чем я сам.
— он рассказывал о вас.
— наверное что то плохое?
— ну что вы? наоборот — говорил что вы состоите в рок группе.
— не хочу вспоминать это. и давайте уже на «ты».
девушка кивнула и покосилась на пачку сигарет. я протянул ей одну.
— почему ты подумал что я курю?
— по тебе видно. не сочти как оскорбление, ты очень даже... симпатичная. просто я видел слишком много курящих и не только сигареты. со временем научился распознавать что именно они курят.
— имеешь в виду фирмы разных сигарет?
я замолчал. не хотелось говорить, но прикусив щеку, продолжил.
— и это тоже.
Синге посмотрела на меня с удивительным пониманием. после такого взгляда человеку хочется доверять.
— не хочешь уйти отсюда? мне нехорошо здесь.
— ты теряла кого нибудь кроме него?
— да. а ты?
— потом скажу. — и тут я не соврал. рассказать хотелось. ибо наша болтовня уже не вызывала даже намека на раздражение. казалось, что она действительно понимает.
мы одновременно встали, девушка явно ориентировалась получше меня.
— ты местная? куда мы?
— местная. знаю одно уютное место.
я не стал задавать лишних вопросов. Просто шел рядом, будто все уже решено не мной.
Мы шли молча.
Город выдыхал дождь — влажный, холодный, оседающий на ресницах.
Свет от редких фонарей отражался в лужах, будто кто-то рассыпал зеркала по дороге.
Синге шла чуть впереди, руки в карманах, голова опущена.
Казалось, она считает шаги.

— Здесь всегда так тихо? — спросил я, больше чтобы сказать хоть что-то.
— Нет. Просто ночь умеет глушить лишние звуки.
Она обернулась.
— Ты ведь работаешь со звуком, да?
Я кивнул.
— Сейчас — да. Раньше... с шумом.
— В группе?
— Барабаны.
— Я так и подумала.
— Почему?
— Ты держишься, как человек, который привык отбивать ритм, даже когда вокруг тишина.

Я усмехнулся.
— Хорошее наблюдение.
— Профессиональное.

Мы свернули в переулок. Воздух пах мокрым камнем и солью.
Вдалеке мерцало море, будто кто-то положил под город кусок стекла.
Она остановилась и посмотрела на свет.
— Ты скучаешь по музыке?
— По ней — нет. По тому, кем я был.. — И тут я запнулся. — Нет. Тоже нет.
Она ничего не ответила, только достала сигарету, прикурила, вдохнула медленно, как будто хотела запомнить этот вдох.
Я протянул руку — она передала мне сигарету, не глядя.
— У тебя тоже были сигареты?
— Да, просто хотела попробовать твои.
Я ничего не сказал. Просто усмехнулся. Странная она, конечно, но другая.
— А ты? — спросил я. — Скучаешь по тому, кем была?
— Иногда. Но больше по тому, кем не стала.
— Фотографом?
Она улыбнулась едва заметно.
— Я всё ещё фотограф. Просто снимаю не то, что живое. Людей трудно снимать, если знаешь, что они потом умрут.
— Но ведь умирает всё.
— Поэтому я снимаю то, что уже мертво. Так спокойнее.

Мы долго молчали.
Ветер трепал полы пальто, волны били о набережную.
Я смотрел, как Синге вглядывается в воду, и впервые почувствовал странное спокойствие — не тепло, не боль, просто спокойствие от присутствия рядом другого человека.

— Иногда я думаю, что всё, к чему прикасаюсь, ломается, — сказал я, глядя на море.
— Это не ты ломаешь. Просто всё уже треснутое.
— А если трескаюсь я?
— Тогда это честно. Значит, ты ещё жив.

Она сказала это спокойно, почти шёпотом.
И я понял, что впервые за долгое время не чувствую стыда за то, что живу неправильно.

Мимо прошёл прохожий, хлопнула дверь бара, кто-то смеялся — тихо, не сюда.
Всё вокруг будто дышало вместе с нами.
Я подумал, что, может, это и есть начало — не любви, не спасения,
а спокойного узнавания другого человека, у которого тоже болит там же.
Бар был почти пуст.
Все сидели внутри — там, где тепло, где пахнет пивом и чужими голосами.
Мы выбрали веранду.
Холод стелился по плитке, ветер скручивал пламя в уличных лампах.

Синге заказала вино.
Я — коньяк.
Когда официант ушёл, мы остались вдвоём под жёлтым светом фонаря, и между нами повисло молчание, которое не хотелось нарушать.

— Не люблю похороны, — сказала она первой. — Все делают вид, что прощаются, а на самом деле просто пытаются убедить себя, что ещё живы.
— Знаю, — ответил я. — Я сегодня весь день пытался это сделать.
Она чуть усмехнулась, будто узнала знакомую интонацию.

Мы пили медленно.
Мой коньяк был горьким, как табак, её вино — прозрачным, почти бесцветным.
Мимо пронёсся ветер, и бокалы чуть дрогнули.

— У тебя есть кто-то? — спросила она после долгой паузы. — Из семьи.
Я посмотрел на бокал.
— Есть. Мать, брат, сестра.
— Ты с ними близок?
— Нет. — Я выдохнул. — Когда-то был. Потом... перестал быть кем-то, к кому хочется приближаться.
Она не стала спрашивать, почему. Просто кивнула — как человек, который понимает, что любое «почему» иногда опаснее, чем сама история.

— У тебя? — спросил я.
— Бабушка. Умерла. С ней я жила до семнадцати.
Она чуть улыбнулась — спокойно, без грусти. — Она учила меня смотреть.
— Смотреть?
— Не глазами. Светом.
Я не сразу понял, что она имеет в виду, но почему-то почувствовал, будто это и есть ответ на то, чего мне всегда не хватало.

Официант поставил вторую порцию — не спрашивая, хотим ли мы.
Коньяк согревал горло. Я чувствовал, как чуть пьянею — не от алкоголя, а от присутствия рядом кого-то, кто не требует ничего взамен.

— Брат женат, — сказал я, глядя куда-то в сторону. — Двое детей. Собака.
— А ты?
— Я? Я собираю бутылки.
Она хмыкнула. — Что?
— Пустые. Из-под пива. Ставлю на подоконник в ряд.
— Зачем?
— Чтобы помнить, сколько ночей прожил впустую.
— А я... — она допила вино и перевела взгляд на свои руки. — Я сушу цветы между страниц книг.
— Чтобы помнить?
— Нет. Чтобы не жечь.

Мы оба усмехнулись, почти одинаково.
И в этой усмешке было то, чего я не чувствовал давно — не лёгкость, а узнавание.

Она провела пальцем по краю бокала.
— Странно, как люди цепляются за мелочи.
— Наверное, это единственное, что не предаёт.
— Да. Мелочи не умеют уходить.

Мы молчали.
Ветер стал холоднее, по веранде прошёл лёгкий шум — будто город что-то шептал.
Где-то внутри бара кто-то включил музыку, и басы пробились сквозь стены — глухо, ровно.

Я закурил.
Синге посмотрела, не прося сигарету.
— Ты куришь часто.
— Когда думаю.
— И часто думаешь?
— Слишком.

Она кивнула.
— Я — наоборот. Я снимаю, чтобы не думать.

Снова тишина.
Но она уже не давила.
Было ощущение, что мы оба впервые за долгое время не пытаемся объяснить себя миру — просто есть.

— Знаешь, — сказала она тихо. — Ты выглядишь так, будто у тебя слишком много звуков в голове.
— А ты — будто слишком много кадров.
— Может, поэтому мы и здесь.
— Может.

Мы выпили ещё.
Море гулко отзывалось за стенами бара.
Я думал о том, что странно — иногда два человека могут сидеть рядом, не касаясь, не спрашивая, и всё равно понимать, что это — начало.
Не любви, не чего-то яркого.
Просто начало того, что наконец перестаёт быть пустотой.
Бар выдохся вместе с ветром.
Официанты уже гасили свет, собирали посуду и перетаскивали стулья внутрь.
Мы допивали молча.
Вино стало горьким, коньяк — слишком крепким.
Синге подперла щеку ладонью, глядя куда-то в сторону — на мокрый асфальт, отражающий огни.

— Пора, — сказала она. — Они закрываются.
Я кивнул.

Мы вышли. Воздух был густым, пах мокрым деревом и солью.
Фонари мерцали неровно — как будто город моргал, стараясь не уснуть.

Некоторое время мы шли рядом, не решаясь говорить.
Шаги звучали одинаково — ровно, в одном ритме.
Потом она остановилась на перекрёстке.
— Мне туда, — тихо сказала она, указывая на улицу, уходящую вниз.
— А мне — в другую сторону.
Она кивнула.
Ветер подхватил её шарф, и она пригладила его ладонью.

— Спасибо за вечер, — добавила после короткой паузы.
— Это я должен сказать.
Она чуть улыбнулась — едва, как будто на секунду позволила себе не быть осторожной.
— Тогда не будем спорить.

Она шагнула назад, чтобы перейти дорогу, но остановилась.
— Ты ведь был его другом, да? — спросила она.
— Был.
— Значит, он был не один.
— А ты?
— Я тоже не была. Пока он был.

Немного тишины.
Только шум шин по лужам и капли, падающие с вывески бара.

— Спокойной ночи, Льюсен.
— Спокойной, Синге.

Она перешла дорогу и растворилась в темноте переулка.
Я остался стоять, пока её шаги не стихли.
Ветер шевелил край пальто, а город казался каким-то беззвучным — будто тоже хотел выдохнуть.

Я достал зажигалку, щёлкнул. Пламя дрогнуло.
На боку — выгравированная буква S.
Я покупал ее где то в северном городе еще десять лет назад. По-моему, это было в Сибири. Туда любил ездить Ларс. Не потому что ему там нравилось, он просто выбирал где все таки построить запасное поместье.
Я долго смотрел на неё, потом спрятал обратно. Удивительно, как вещи иногда могут приобретать новый смысл.

Некоторые из них просто возвращаются, даже если ты их не звал.
И, наверное, в этом нет ни знака, ни смысла.
Просто так легче — когда хотя бы кто-то шёл рядом,
пусть даже всего одну улицу.