Осло

Самолёт приземлился в Осло.
Я смотрел в иллюминатор, как шасси касаются земли, и почему-то подумал, что звук посадки похож на глубокий вздох — будто кто-то наконец перестал держаться. Воздух был прозрачный и пах солью. Внутри всё было тихо, только сердце билось неровно, как старый метроном.
Я не знал, зачем прилетел. Просто нужно было куда-то, где никто не знает, как я звучу, когда молчу.

Самолёт тряхнуло, и кто-то за спиной выругался.
Я прижал лоб к холодному стеклу — подо мной была Норвегия. Серое море, серое небо, серые дома. Всё одинаковое. Всё усталое.
Мне казалось, что я прилетел не в город, а в себя — только в ту часть, где всё давно мёртво.
Сиденье пахло потом и кофе, и я подумал, что, наверное, жизнь тоже пахнет так — перегаром
и попыткой начать заново.

Самолёт остановился, когда за окном уже моросил дождь.
Люди встали почти одновременно, как по команде. Я не спешил — просто сидел, пока салон не опустел, и слушал, как где-то гудят двигатели.
Мне нужно было выйти, но не хотелось.
В такие дни всё кажется бессмысленным — и шаг, и взгляд, и даже воздух.

В отеле пахло мокрой древесиной и дешёвым освежителем. Номер был узкий, с одним окном, выходящим на пустую улицу. Я бросил сумку на кровать, не включая свет, и долго стоял у окна.
Всё вокруг было серым — как будто кто-то вымыл мир до прозрачности и забыл вернуть ему краски.

Николай умер неделю назад.
Фура сорвалась на повороте, не справилась с управлением. Он ехал за ней.
Говорят, смерть наступила мгновенно.
Говорят, он ничего не успел понять.
А я всё равно представляю, что успел — хотя бы вдохнуть, хотя бы подумать, хотя бы испугаться.

Мы не виделись больше года. И всё это время я знал, что однажды позвоню, но не звонил.
Теперь вот — приехал.
Не к нему, а к тому, что от него осталось.

Я вышел из отеля и пошёл. Просто шёл, не разбирая улиц.
Город дышал ровно, чуждо. Мимо проходили люди — кто-то смеялся, кто-то спешил. Никто не знал, что где-то рядом только что похоронили Николая, и что во мне сейчас пустота размером с целый город.
Я не знал, зачем иду. Может, просто хотел убедиться, что мир всё ещё живёт.
в последнее время люди начали гибнуть как мухи. кто то по глупости, почти по собственному желанию. дураки. они могли жить еще долго, если когда то просто не закрылись в себе. а кто то как николай. странно думать о нем сейчас, ведь я все еще помню его забавную, молодую ухмылку первокурсника. тогда он еще встречался с элл. странная у них была любовь. он любил ее, а она алкоголь и меня. а я любил музыку и толстые сигареты. сейчас, пожалуй я люблю только сигареты. люблю тушить их об себя, люблю их осыпающейся пепел и вишневую кнопку на губах.
день тянется медленно, словно мед, стоящий где то в глубине кухонного шкафа. много маленьких витрин  с потертыми украшениями и открытками. тихо. я не люблю такие места. они похожи на отмыв денег благодаря туристам которые видят в пыльных лавках неповторимую эстетику.
вдалеке была слышна музыка, отдаленно напоминающая рок. до боли знакомо. я видел в окнах теплый свет и неуклюже двигающиеся людей, которые пытаются пластично танцевать. это навело меня на горькие воспоминания. через четырнадцать лет двухтысячный год. тогда мне будет сорок четыре. но я обещал больше не возвращаться туда. музыка, пыльные бары, наркотики. прикрыв глаза я снова задумался об этом, снова начал вспоминать о временах нашей группы. я знаю, если с музыкой я точно завязал, то с наркотиками тоже. но почему я так много думаю о них? почему мне все еще страшно проходить досмотры в аэропортах? будто бы сканер может прочесть о чем я думаю. иногда я разрешаю себе подумать о них, чтобы унять ломку. но не слишком много. они работают даже тогда, когда я просто углубляюсь в рассуждения о них. если не остановлюсь вовремя — смогу снова позвонить в злосчастное место, где ими торгуют. хватит. я снова смотрю ровно. поворачиваясь вправо, вижу большую черно-белую фотографию на холсте. море. Я стоял перед ней, и время будто остановилось.
Сначала ничего особенного — просто море. Пена, песок, блеск света.
Но чем дольше я смотрел, тем сильнее ощущал, что в этой тишине кто-то есть.
Как будто за объективом стоял человек, который понимал — всё проходит.
Слишком хорошо понимал.

Снизу стояла подпись: Singe L.
Фамилия не давала покоя.
Я не знал, кто она. Просто имя, просто буква.
Но в этом было что-то живое.
Что-то, чего мне сейчас не хватало.

Я не заметил, как подошла девушка из галереи.
— Красивая, правда? — сказала она, поправляя бейдж. — Она раньше снимала людей.
— Раньше?
— Да. Пока один не умер. После этого — только море.

Я кивнул.
Ничего не сказал.
А внутри что-то шевельнулось — не мысль даже, а просто ощущение, будто я уже видел это море. Может, во сне. Может, когда-то давно, до всех этих лет и потерь.

Я ещё немного постоял перед фотографией.
Воздух в зале был густым, пах краской и влажной бумагой.
Слышалось, как где-то гудит старый кондиционер — он бил воздухом прямо в потолок, и от этого фото чуть дрожало.
Показалось, будто море на нём действительно движется.
Глупость.
Я отвернулся.

На улице всё было так же серо.
Дождь стал сильнее, и капли барабанили по зонтикам прохожих, как будто по барабанам в старом клубе, где я когда-то играл.
Я сунул руки в карманы, нашёл смятую сигарету и прикурил.
Дым смешался с холодным воздухом — он был вязкий, солёный.
Где-то лаяла собака, кто-то кричал ребёнку: быстрее, мы опоздаем.

Я пошёл обратно.
Дорога к отелю казалась длиннее, чем утром.
Хотелось спать, но я знал, что всё равно не засну — ни сегодня, ни, возможно, завтра.
В голове вертелись только слова:
завтра похороны.

Я повторил их вслух.
Чтобы убедиться, что это реальность, а не просто длинный, серый сон.
Коридор пах мокрыми пальто и старым деревом.
Кто-то громко закрыл дверь на другом конце, послышался смех — чужой, громкий, будто нарочно.
Я вставил ключ, повернул, вошёл.
Комната встретила тишиной и холодом, который не уходит даже после включённого обогревателя.
Я бросил куртку на стул, сел на кровать.
Под ногами скрипнул пол.
Лампочка мигнула, но не загорелась. Наверное, и она устала.

Иногда мне кажется, что мир специально делает всё чуть медленнее, чем нужно,
чтобы я успел заметить, как старею.
Руки дрожат, когда достаю сигарету.
Я не зажигаю — просто держу её.
Как будто если подожгу, всё начнётся заново.
Всё, что я пытался забыть.

На прикроватной тумбочке лежала визитка из галереи.
Белая, почти пустая.
На обороте — подпись: Singe Lund.
Я провёл пальцем по буквам.
Странное имя.
Но в нём было что-то... будто холод, но не пустота.

Я положил визитку обратно и лёг, не раздеваясь.
Дождь бил в стекло ровно, убаюкивающе.
Всё внутри тихо, только сердце где-то в груди всё ещё не верит, что завтра — конец.

Где-то в глубине сознания мелькнула мысль:
если бы Николай был жив, он бы сказал: «иди спать, Льюсен, ты опять начинаешь».
Я усмехнулся в темноте.
Всё так же — только теперь некому сказать.

Я закрыл глаза.
И впервые за долгое время не хотел ни вспоминать, ни ждать.
Просто быть.
До утра.