Где заканчивается дождь

Будильник звенит на протяжной ноте, а чуть тише — белый шум. Уснуть без него невозможно.
Как люди могут оставаться наедине со своими мыслями в полной тиши и мгле?
Как у них не поднимается рука рисовать на своей коже узоры?
Странно.
С самого детства мне нравилось причинять себе боль. Уже тогда я знал, как правильно владеть лезвием.

Мамин брат Леннарт любил нюхать кокаин. Помню, он приезжал навестить нас. Мама отлучилась на балкон, тогда Леннарт отвёл меня в комнату и сделав белоснежную дорожку кредиткой, подозвал меня. Я не особо понял, что произошло. Помню, что сильно кашлял и задыхался, а дядя велел не говорить маме.

Тем же вечером я пошёл в душ и увидел Леннарта, ссутулившегося над раковиной. В его руках было бритвенное лезвие, а по запястью стекали тонкие струйки крови. Он странно дрожал. Я не испугался и подошёл к нему.

— Что ты делаешь?
— Льюс, так взрослые люди избавляют себя от боли, которая гложет их изнутри.
— Я тоже взрослый.
— Думаешь?
— Дай мне лезвие.
— Тебе тоже больно внутри? Почему?
— Не знаю. Просто плохо.

Тогда я сказал это потому, что хотел посмотреть, что будет дальше.
Леннарт даже не улыбнулся. Лишь, прищурив глаза, кивнул головой. Его не смущало, что мне было восемь. Тогда я думал, что он единственный, кто понимает меня. Только с возрастом я осознал, что это был одинокий пьяница, которому откровенно плевать.

— Давай я помогу тебе. Ты можешь сделать неправильно.

Я протянул ему руку, и лезвие заскользило по моей коже. Я даже не скривился. Мне понравилось это.
Рана была глубокая и заживала долго. Сейчас на её месте остался белый рубец, который сложно заметить из десятков других.

Тогда Леннарт был для меня чем-то недостижимым, как кумир, — взрослый, но не похожий на других взрослых. Он был похож на человека, который слишком рано понял жизнь. Ничерта. Сейчас-то я понимаю, что он жил в вечном самоуничтожении, но считал себя очень глубоким. Забавно, он чем то напоминает мне меня, но я трудно это признаю. С годами Леннарт опустился окончательно и сейчас лежит где-то в земле. Я даже не приехал на его похороны. Было противно и одновременно больно.

Я всё ещё помню его тело, беспомощно бьющееся в конвульсиях, и белую пену, стекающую по щекам.
Я так и не смог простить его. Именно на нём строилась моя личность.
Я жалею, что выбрал неправильного кумира.
Но ничего не исправить.
Я никогда не смогу его забыть — эта персона отложилась у меня в памяти навсегда.

Уже в одиннадцать у меня был целый набор с лезвиями и бинтами. Мать часто спрашивала, почему рука замотана, я говорил, что упал с велосипеда. Я говорил это каждый раз, а она кивала и каждый раз верила. По крайней мере, мне так казалось.

К моим четырнадцати годам я понял, что она всё знает, но всё равно молчит. Нам было так проще.
Я часто видел её ночью на кухне — она плакала и шептала что-то несвязное. Я понимал, что ей тяжело содержать одной трёх детей.

Я был уже достаточно зрелым, чтобы помогать ей и нашим соседям. Зимой я всегда очищал снег у соседнего дома. Там жила милая пара. Они были слишком старыми, и у них не хватало на это сил. Не помню, как их зовут. Впрочем, они уже всё равно мертвы.

Помню, как они платили мне около пятидесяти крон. Это было крайне щедро с их стороны, особенно для нашей семьи. Я никогда не тратил эти деньги. Я отдавал по двадцать крон Ларсу и Майе.
Я не могу сказать, что сильно любил своих младших, но пытался быть хорошим братом.
Я до сих пор не знаю, как показать им то, что я не совсем равнодушен к ним.

Ларс младше меня на восемь лет. Когда я приезжал к матери, она часто говорила, какой Ларс замечательный. Я не спорю — он заслужил то, что имеет. Он заработал на это.
Сейчас у него стандартная, счастливая семья: два ребёнка, собака и большой дом. Я был рад за него до того момента, пока мать не начала сравнивать меня с ним.

«Льюс, разве то, чем ты занимаешься, — серьёзно? Посмотри на Ларса — вчера он ездил на выдачу премии за успешное окончание сотрудничества с Россией. Может, ты тоже займёшься чем-то... более стоящим?»

Меня это ранило. Она всегда переживала. За всё.
Но какая ей разница, чем я занимаюсь?
У меня есть немного денег, есть съёмная квартира, еда. Зачем всё это?

С этого момента мои отношения с Ларсом стали напряжёнными. При встрече мы улыбались друг другу в лицо — и оба знали: неискренне.

С Майей всё проще. Сейчас ей двадцать один. Она до сих пор пишет мне письма. Я не отвечаю. Не знаю как.
С детства я почему-то притягивал её как магнит. Она старалась ходить за мной по пятам. У неё даже был дневник про меня. Когда я спрашивал её о таком интересе, она отвечала, что хочет понять меня.
Я не могу быть близок с ними. Не получается.
В кармане рюкзака так и валяется её письмо. Я прочитал его четыре дня назад, как только получил.
Отвечу ли я? Нет.

Всунув ногу в холодную туфлю, я смотрю на себя в зеркало.
Страшно. Отворачиваюсь, накидываю шляпу и кладу визитку фотогалереи в карман.

Наверное, не стоило брать её с собой. Но оставить — тоже не мог.
Некоторые вещи просто цепляются к тебе и не отпускают.

На улице пахло мокрым камнем и дождём. Ветер шатает деревья и пытается размотать шарф. Капли дождя ударяются об асфальт снова и снова.
Я шагал, стараясь не смотреть на людей.

В церкви всегда холодно — даже если там горят свечи. На удивление, здесь было приятнее, чем на улице. Буря смирилась тихим пением и купольной тишиной.
Николай не любил такие места, говорил, что «тоска там пахнет ладаном».
Теперь он там.
А я просто стою и думаю, что, может быть, мы все возвращаемся туда, чего боимся больше всего.

Внутри гулко. Люди говорят тихо, почти беззвучно, будто каждое слово может нарушить покой.
Свечи коптят, запах воска режет воздух, а где-то в углу кто-то тихо всхлипывает — не из-за Николая, а, кажется, просто потому что сегодня можно.
Я стою ближе к двери. Не хочу садиться.
Смотрю на гроб и думаю, что смерть делает всех одинаковыми — и тех, кто жил по правилам, и тех, кто просто пытался не умереть раньше времени.

Что-то внутри толкало подойти к людям. Поговорить хоть с кем-то. Я не разговаривал ни с кем почти месяц.
Это не лучшее место для нахождения новых знакомств, но я вижу много знакомых лиц.
Помню, как Николай показывал мне фотографии пары людей отсюда. Он рассказывал забавные истории о них.
Я вытаскиваю руки из карманов и цепляю взглядом двух мужчин. Не помню, как их звали, но делаю шаг вперёд.

Подойдя к двум силуэтам, я встал возле них — будто так и должно быть.
Лица смотрели на меня с нескрываемым интересом.
Сердце почему-то забилось сильнее. Я вдохнул:

— Вы...

Я видел, как они смотрят на меня. С ожиданием чего-то важного и целостного.
Язык будто свело. В моменте стало больно внутри. Уже не хотелось ни с кем говорить.
Я опустил голову и мотнул ею пару раз.

— Чёрт.

Промямлив ещё что-то себе под нос, я снова пошёл к стене.
Я чувствовал на своей спине косые взгляды, хотелось провалиться.
Странно. Ведь я никогда сильно не зависел от чужого мнения, но сейчас почему-то чувствовал себя маленьким ребёнком, который потерялся среди большого супермаркета.

Прислонившись к стене, я снова начал смотреть на людей.
Перед алтарём — девушка в тёмном пальто.
Стоит неподвижно, руки в карманах, глаза — в пол.
Волосы выбиваются из-под шарфа, плечи дрожат от холода.
Она не крестится, не плачет. Просто стоит.
Я не знаю, кто она.
Но когда она повернулась боком, я заметил — под воротником мелькнула тонкая татуировка. Линия, похожая на волну.
Почему-то стало трудно дышать.

Священник говорил что-то о душе, о смирении, о пути.
Я не слушал.
Слушал только, как дождь бьёт по куполам.
Тот самый звук, который всегда стоял за границей тишины, где я не мог быть один.
Я закрыл глаза и почти увидел Николая — как он смеётся, как говорит: «Ты опять начинаешь», как хлопает меня по плечу и обещает, что всё ещё будет.

Но ничего уже не будет.
Только дождь, запах ладана и женщина с татуировкой волны на запястье, стоящая у алтаря, будто не может уйти.

Я остался, когда все начали расходиться.
Свечи догорели, и кто-то из служителей стал тушить их пальцами, оставляя на коже следы копоти.
Я не подошёл ближе — не умею прощаться.
Мне всегда казалось, что слова вроде «прости» или «прощай» ничего не стоят, если ты всё равно жив.

Когда вышел, дождь уже почти стих.
Воздух был густой, влажный, будто город сам плакал за всех, кому некогда.
На ступенях стояла она — та, с волной на запястье.
Смотрела в небо, словно пыталась что-то расслышать в облаках.
Я хотел пройти мимо, но она вдруг сказала:

— Он часто говорил о тебе.

Я остановился и чуть вздрогнул.
Не спросил «кто», не уточнил «о ком». Просто знал.
Она повернулась ко мне, и я впервые увидел её глаза — усталые, будто в них давно не отражался свет.

— Вы были друзьями?
— Были, — ответил я. — Пока он не перестал брать трубку.

Она кивнула.
Мы молчали. Долго.
Так, как могут молчать только двое, у кого внутри слишком много одинаковой боли.
И мне не было неудобно. Удивительно.

Потом она сказала:
— Он показывал мне твои фотографии из университета. Ты был с гитарой.
Я приподнял брови:
— Значит, это было очень давно.

Она чуть улыбнулась — почти незаметно.
Потом просто пошла вниз по улице, не прощаясь.
Я смотрел ей вслед и подумал, что, возможно, не всё, что уходит, умирает окончательно.
Иногда — просто возвращается другим именем.

Я пошёл за ней.
Мы шли молча, будто в каком-то общем сне.
Дождь усиливался, и редкие прохожие прятали лица в воротники.
Она не спешила, шла размеренно, как человек, которому некуда торопиться и который слишком давно привык к одиночеству.

— Здесь недалеко море, — сказала она, глядя перед собой. Голос у неё был ровный, чуть хрипловатый, будто давно не произносил ничего лишнего.
— Я не против моря, — ответил я.

Мы свернули с улицы, миновали пустую автобусную остановку, потом какие-то дома с облупившейся краской.
Воздух пах солью и железом.
Чем ближе был берег, тем сильнее ветер бил в лицо — свежий, резкий, чистый до боли.

Море оказалось огромным и серым.
Волны поднимались и опускались тяжело, лениво, будто им тоже надоело существовать.
На песке лежали обломки веток и куски водорослей.
Она подошла ближе, остановилась, засунула руки в карманы и посмотрела на горизонт.

— Странно, — сказала она, — он не любил море.
— Да.
— Говорил, что море напоминает о том, что всё заканчивается.
— А тебе о чём напоминает?
— О том, что ничего не начинается.

Я посмотрел на неё.
Ветер трепал её волосы, на щеках выступили капли дождя, и невозможно было понять — это дождь или слёзы.
Она не отвела взгляд от воды.

— А ты часто сюда приходишь? — спросил я.
— Иногда. Когда хочется убедиться, что тишина всё ещё существует.
— И помогает?
— Не знаю. Но хоть где-то она есть.

Мы стояли так, не двигаясь.
Ветер развевал полы пальто, шумело море, а между нами — расстояние в пару шагов и целая жизнь.
Она достала из кармана пачку сигарет, прикурила, протянула мне одну.
Я взял.
Дым пах вишней и солью.

Некоторое время мы курили, не глядя друг на друга.
И вдруг она сказала:
— Знаешь, если смотреть на волны слишком долго, кажется, будто они дышат.
— Может, и правда дышат, — ответил я. — Всё живое когда-нибудь устаёт.
Она улыбнулась уголком губ.
— Тогда море, наверное, самое уставшее существо на свете.

В какой-то момент я хотел спросить, как её зовут.
Но не стал.
Пусть имя останется у моря.

Когда мы уходили, дождь почти стих.
На песке остались только следы — её шаги рядом с моими.
И почему-то мне казалось, что завтра, на похоронах, я узнаю их снова.