Глава 3. Мира

Что вы думаете, когда слышите об изнасиловании? Раньше я думала, что какая-то девочка лёгкого поведения гуляла ночью по улицам, потом к ней пристает мужик, парень, мальчик и насилует её. Думала, что он просто угрожает ей ножом или пистолетом, чтобы та не шевелилась, а сам делает свое преступное дело. Меня не удивляло, что мужчина тоже может быть жертвой насилия, как Даниил, покончивший с собой. Но однажды весь мой мир рухнул.

На улице было тепло, солнце уже клонилось к закату, и птицы медленно плавали в небесной синеве, направляясь то в один конец города – на кладбище, то в другой – к лесополосе. Тишина, сорок градусов, ни ветерка, ни малейшего колыхания зеленой листвы на деревьях. Летние каникулы – последние нормальные, на которых, действительно, можно отдохнуть. Я лежала в гамаке, натянутом между двух многолетних яблонь, ожидая свою подругу Миру.

Судьба её была не сахар: родилась она из-за того, что Агнию – её мать изнасиловал какой-то парень. Зинаида Павловна запретила ей делать аборт. А через два месяца после родов Агния покончила с собой, потому что не смогла выйти из депрессии. Миру её бабушка воспитывала и воспитывает одна, попутно работая на двух работах. Дома её нет практически каждый день, поэтому Мира приходит ко мне ночевать – оставаться в доме, где повесилась мать ей страшно.

Обычно мы пили чай на кухне, пока мама, заполняя какие-то бумажки по работе, рассказывала нам всякие истории – она следователь в местном ОВД, с ней не соскучишься. Но в этот раз все было совсем не так. В девять часов Мирослава должна была появиться у меня в доме, но никого не было ни в десять минут десятого, ни в двадцать, ни в половину десятого. Я забила тревогу и стала неистово звонить ей. Сначала шли долгие, протяжные гудки, потом телефон и вовсе выключился.

- Мама с Мирой что-то случилось! – обеспокоенно констатировала я, - она не отвечала, а теперь у неё выключен телефон.

- Может быть, она просто задерживается.

Я все-таки уговорила её пойти к ней навстречу, но, когда мы уже собирались выходить, ей кто-то позвонил. На лице сразу же появились морщины отвращения, непонимания и глубоких раздумий.

- Сиди дома, за калитку ни на шаг, никому не открывай. Запрись и сиди, - сказала она, доставая с верхней полки шкафа табельное оружие в кобуре.

- Что-то с Мирой? – спокойно поинтересовалась я. Но мама просто обняла меня и поцеловала в макушку. Она так делает, когда все очень плохо, но я не должна об этом думать.

На следующий день я узнала, что Миру изнасиловали. Никогда бы не подумала, что она – шлюха. И в тот момент тоже так не подумала. Она семнадцатилетняя школьница, которая в девять вечера, когда ещё даже не темно, шла к своей подруге. Она никогда не носит коротких вызывающих юбок, да, и к чему тут вообще рассуждения об одежде. Я на сто процентов была уверена, что её просто с кем-то перепутали. И тут до меня дошло, что ни одна из тех девушек, которых я считала шлюхами, не заслужила этого – ни общественного порицания, ни того насилия, которое с ними произошло.

По дороге к её дому, я внимательно подбирала слова, чтобы вдруг не расстроить. Но из ветхого деревянного домика с пристройкой доносились крики её бабушки.

- Ты совсем больная? – кричала она, - нечего шляться было ночами по улице!

- Ещё светло...

- Напялит свои шорты, что еле просак прикрывают, поубивала б! А это что такое?! Это что такое, я тебя спрашиваю?! Это трусы? Это тряпка, а не трусы. Повыряжаются, как проститутки, а потом жалуются, что их насилуют. Тебе ж ума хватило никому не рассказать?

- Я побои сняла и заявление написала.

- Чего?! – Зинаида Петровна была в ярости от действий внучки, а я была в ярости от слов Зинаиды Петровны, - А ну-ка быстро пошла и забрала! Ещё чего не хватало! Ты ж сама виновата, шалава ты, подзаборная! Ещё раз увижу тебя в юбках или шортах выше колена, ноги поотрубаю!

- Бабушка, прости, - я слышала её тихий дрожащий голос и удивлялась тому, как несправедливо может обвинить тебя единственный близкий человек.

- Что, бабушка прости? Иосиф Виссарионович Сталин простит. Это ж надо додуматься! Заявление писать. На кого хоть?

- Сосед наш. Семенов Аркадий Варфоломеевич.

- Аркадий? Вот же потаскуха! Ты вообще из ума выжила?! У него жена и трое ребятишек, он же, если сядет, они с голоду помрут!

- Нечего было наси...

- Ты мне ещё погунди! – усмехалась Зинаида Петровна, - мастер на все руки! Это же он тебе тогда кровать чинил. Он тебя ещё помнит, как ты пешком под стол ходила!

- Он меня изнасиловал! – закричала Мира, после чего послышался удар и звуки падения.

- Сейчас же идешь и заявление забираешь. Обид не держишь. Ты сама виновата, что мужика спровоцировала. И радоваться надо, что с таким лицом на тебя внимание обратил. Да, какой мужик! Хозяйственный! Если б не его жена, я б тебя за него выдала.

Дальше я просто слушать не могла. Развернулась и бежала домой со всех ног. Мама была на работе, поэтому я просто села возле порога и рыдала, минут сорок. Это так чертовски несправедливо. То, что говорит Зинаида Петровна, раньше и было моим мнением, но не сейчас точно. Я с этим человеком каждый день здоровалась в магазине, а он только о том и думал, чтобы когда-нибудь завалить меня и... почему? Почему наличие жены и детей дает ему карт-бланш на такое!? Почему не обвиняют его в сознательном нарушении закона? Почему его хорошие поступки обнуляют его зверства?

Через время я узнала, что его жена не раз обращалась в полицию с заявлениями об избиении, а однажды – за изнасилование. И почти каждый раз полиция ничего не предпринимала. Участковый приносил ей их обратно со словами «Разбирайтесь сами!», а потом ещё долго стоял под окном их дома и курил, слушая крики о помощи и упиваясь собственным превосходством. К тому же, не только жена сетовала на такое обращение – он был частым гостем у другой соседки, приходя именно за тем, чтобы «развлечь скучающую вдову». Молодая девушка лишилась мужа в Сирии. Ей было всего двадцать пять. А ему сорок один. И никто никогда не вступался за неё.

Мира забрала заявление в тот же день. Участковый с радостью его отдал, потому что «вечером хотел с ним пива выпить». Вот так вот дико закончилась эта история.

Увиделись мы с Мирой только через неделю. Она ходила в длинной юбке и даже в жаркую погоду набрасывала на плечи платок. Синяк под глазом она старательно прикрывала челкой, а засосы на шее – волосами. Но её подавленный и виноватый вид все равно выдавал жертву. Жертву насилия и человеческой тупости.

Мы сидели у неё на заднем дворе, в тени старой груши. Был день, примерно три часа. Вечером мы не собирались, потому что после шести часов она заходила в дом и никого не впускала, никуда не выходила, даже в туалет. Потому что жить, зная, что твой насильник на свободе, без наказания и в любой момент может прийти «в гости», очень и очень страшно.

- Как ты себя чувствуешь? – тихо поинтересовалась я после долгого молчания.

- Ребра болят... и все время кажется, что там что-то до сих пор есть, - сдавленно тихим и неуверенным голосом отозвалась она. Тонкие бледные руки с синяками на запястьях, измученный и сонный вид – мне было так жаль, но я даже не знала, что сказать, чтобы утешить её, чтобы помочь. Но, видимо, разглядев во мне человека, которому можно высказать все накипевшее, она начала.

- Знаешь, я не почти не сплю уже неделю. Мне кажется, что он где-то в доме... я не хочу, чтобы это повторилось. Я ведь никого не провоцировала, правда. Ты веришь мне? – она взяла меня за руку и с надеждой заглянула в глаза, - я, правда, не виновата. Я просила его перестать, я вырывалась, но...

- Мира, все будет нормально, - я обняла её, почувствовала её тонкие руку на своей шее, - ты не виновата, я уверена.

- Мне очень, очень страшно... каждое утро я стою возле окна и жду, что его куда-нибудь увезёт полиция. Но он просто уходит на работу... и машет мне. Улыбается и машет, как будто ничего не было... Может, это нормально?

- То, что он сделал – нет. Не думай об этом!

В тот момент я и не думала, что это наш последний откровенный разговор. Мирослава закрылась от меня и старалась не общаться. Не знаю, в чем было дело. Наверное, она тщательно готовилась к суициду. Дитя насилия, почувствовав его отвратительнейшую силу на собственном примере, решило, что не достойно окружающих, потому что виновато в этом само. Её убедили, что Аркадий, будучи человеком семейным, должен был иметь твердые основания так поступить: она была откровенно одета, она шла куда-то по улице слишком поздно, и вообще, сама во всем виновата. По деревне ходил слух, что она влюблена в него, и они тайно встречаются. И, однажды, слыша этот разговор в магазине, я поспешила очистить честь подруги, высказав, что это наглая и беспрецедентная ложь! На что надо мной, как «маленькой и ничего не понимающей» лишь посмеялись. Вот оно, здесь. Лежит, прямо под ногами, но никто его не видит и, уж тем более, не хочет убирать. ЗЛО – человеческие глупость, тупость и неосведомленность.

Потом произошло то, чего я не ожидала. В магазин пришёл Аркадий. Он уверенно встал рядом со мной, почти вплотную, хотя места перед витриной с колбасой было много.

- Чего не здороваешься? – с какой-то долей презрения, поинтересовался он.

Гнев мгновенно вспыхнул во мне и растекся волной адреналина по каждой клеточке тела. Хотелось просто раскрошить его голову об эту витрину! Но я бы так не поступила, поэтому просто игнорировала его.

- Алина, - он подергал меня за рукав футболки и наклонился пониже, - чего не здороваешься, говорю?

Я закипала, чувствуя, как багровеет лицо.

- Не трогайте меня, пожалуйста, - процедив это сквозь зубы, я сделала шаг в сторону и была довольна собой, думая, что он просто отстанет.

- Ты что? – он продолжал быть добродушно радостным. Эта ехидная улыбочка и толика презрения продолжали выводить из себя.

Я промолчала. Выйти из магазина без колбасы – означало остаться без вкусностей на обед. Потому что её только привезли, а толпа бабулек уже совсем скоро должна нагрянуть.

- Алина, - он демонстративно подошёл максимально близко и снова подергал меня за рукав футболки.

- Я не хочу с вами здороваться, вы ужасный человек! – протараторила я.

- Алинка, ты что такое говоришь? – возмутилась продавщица, - что на тебя нашло?

- А, так ты... я уже подумал, что ты на меня обиду какую-то держишь, - он с облегчением подошёл к кассе и попросил блок каких-то сигарет. Я, чувствуя, что против меня – меленькой и ничего не понимающей девочки – складывается коалиция из двух взрослых, явно, не дружащих со здравым смыслом и головой.

- Алина, так нельзя взрослым людям говорить. Твоя мама тебе не говорила? – с укором и презрением поинтересовалась продавщица.

- А ваша мама вам не говорила, что насиловать людей на улице - тоже нельзя? – я была настроена решительно. Пусть говорят мне, что хотят, пусть хоть за уши к матери в отделение тянут – я права, я свое место в этом мире знаю и буду отстаивать честь подруги, чего бы мне это не стоило. Хотя бы перед этими сумасбродными.

- Так...

Аркадий замялся. Он, явно, не ожидал такого напора от маленькой и смирной девочки. Но во мне переродился оборотень, и я была готова изодрать в клочья всех, от кого хоть раз слышала его оправдания.

- Так, девка молодая, красивая. А я выпивший. Нашло что-то, не знаю. Так, она ж обиды на меня не держит, заявление, вон, забрала, - он с каждым словом становился все злее.

- Думаете, что это имеет оправдания? Это было ваше решение, бить и насиловать – какая разница, в каком вы состоянии.

- Маленькая ты ещё, ничего не понимаешь, - продавщица снисходительно улыбнулась и с упоением смотрела на Аркадия, как на идеального мужчину.

- А мне кажется, что это вы все здесь ничего не понимаете. Вы оправдываете преступника, которому место в тюрьме! Да подальше от людей!

- Ты за языком-то следи, - Аркадий был на грани того, чтобы ударить меня. Доброта и радость слетели с его лица. Я показала продавщице монстра, каким он был. Жаль только, что и она того же вида.

- А то что? Изнасилуете меня?

- А ты не провоцируй, - он сделал шаг навстречу, я не отступала, но испугалась. Страх был минутный, так как слово само из кармана прыгнуло мне в рот.

- Хоть пальцем меня или её тронешь – я найду способ стереть тебя в порошок, - я сама не поняла, как стала обращаться к нему на «ты», но от такого напора он просто пулей вылетел из магазина, а продавщица ещё долго была в недоумении.

Колбасу я так и не купила. И в этот магазин – больше не хожу.

Мама была довольна моим поведением – это сказала уже наедине, а при продавщице, произнесла страшную для меня фразу: «пойдём поговорим». Но к этой теме мы больше не возвращались.

Следующий случай произошёл через неделю. Мама рассказала, что Мира пришла в отделение, чтобы написать заявление снова. Синяки и ссадины должны были сойти к тому времени, но на ней их было больше. Едва девушка приступила, приехала Зинаида Петровна и забрал её, не дав закончить. Маразм крепчал. Страсти в их семье накалялись до предела. Как я не просила маму помочь мне с этим делом, она просила меня больше не впутываться. Один раз я уже попалась ему на глаза – именно поэтому я не выхожу из дома после девяти вечера.

С Мирой мы виделись мельком, в магазине, который находился в двух кварталах от её дома, и в четырех – от моего. «Привет-привет», «пока-пока» - вот к чему свелось наше общение. Но я не переставала считать её своей лучшей подругой и искренне беспокоилась о том, что с ней происходит.

Я знала и о том, что Аркадий изнасиловал её снова, и о том, что Зинаида Петровна спокойно продолжает пить с ним чай. Я знала и о том, что его жена через всю улицу кричала Мире, что она шлюха и пытается увести у неё мужа. В моем населенном пункте очень сложно ничего не знать о человеке. Слухи и сплетни стали моими основными источниками информации.

Однажды мы с Аркадием встретились и в том магазине. В очереди стояла одна туристка: приезжих отличает либо невиданная бледность – потому что только приехали – либо ярко-красная кожа – потому что уже уезжают. Она очень долго выбирала с чем же взять пирожки в дорогу до аэропорта. Аркадий, увидев меня, изменился в лице – стал ещё злее, чем был, когда только появился на пороге. Уголки губ опущены вниз, глаза блуждают по сигаретам на витрине, руки в карманах. На голове старая засаленная кепка, которая раньше была, возможно белой, старая белая майка, заправленная в брюки, натянутые до самого пупка на его пивной животик – всем своим видом он отталкивал мое расположение. Даже дамочка с пирожками бросила на него презрительный взгляд.

- Пачку красных, - грубо попросил он, - и водки, бутылку.

- А водку какую? – спокойно поинтересовалась молодая продавщица.

- Какая есть! – сказал он, будто водка в мире всего одной марки, в одинаковых бутылках, и все должны предугадывать его предпочтения.

- Есть такая, вот такая...

- Дай любую.

Продавщица огласила сумму, необходимую для оплаты покупки. Аркадий, услышав её, округлил глаза, но отсчитал восемьсот рублей и направился вон из магазина. Однако, что-то все-таки помешало ему пройти мимо меня.

- Обещание свое ты не выполняешь, - бросил он, открывая дверь и смотря на меня. Средний палец правой руки сам поднялся ему навстречу. Он прошипел что-то матерное и удалился.

Две долгих недели оставалось до начала учебы. Я с нетерпением этого ждала, потому что очень хотела занять Миру мыслями об учебе, вместо мыслей о собственной вине в случившемся. Но моим мечтам не суждено было сбыться.

Я шла в магазин, как обычно в самый дальний, за хлебом и кефиром. Путь лежал через дом Миры, поэтому я захотела зайти, поздороваться и спросить, как у неё дела. Собака, которая обычно была с Мирой в доме после последнего раза, не залаяла. Я несколько раз постучала в дверь, а окно, позвала, как можно громче. Но никто не вышел открывать, никто не отозвался. Подергав ручку двери, я поняла, что она открыта. Возможно, Зинаида Петровна опять уснула со включенным телевизором, но прислушавшись, я ничего подобного телевизору не услышала. Только чьи-то легкие и странные шаги.

Я вошла. Сразу же меня обдало крепким запахом алкоголя, старой поношенной одежды.

- Мира! Ты дома? – я медленно направлялась к её комнате, самой дальней, но, едва завернув за угол, я увидела, что кто-то лежит на полу. Подбежав, я поняла, что это она... лицо разбито в кровь, глаза остекленевшие и открытые. Кожа на теле бледная. Она не моргала, не дышала, не шевелилась. Она умерла. На шее красовались следы от чьих-то пальцев. Все сразу встало на свои места, когда я увидела в проходе в ванну Аркадия. Он был выпивший. Поднявшись, я бросилась к связке ножей и выхватила первый попавшийся.

- Что, не сотрешь меня в порошок, деточка, - он стал медленно подходить ко мне.

Вот он, этот самый момент, когда я по-настоящему испугалась за свою жизнь. Это он задушил её. Изнасиловал и задушил. Потому что трусы на ней были стянуты вниз и выглядывали из-под задравшейся юбки где-то на уровне коленей. Нужно было действовать, но бросаться грудью на амбразуру было бессмысленно. Что я, в свои семнадцать и ростом метр с кепкой могу сделать против мужика, огромного и сильного.

- Иди сюда, - он поманил меня пальцем, но я сделала лишь шаг назад, упершись спиной в один из шкафов.

Знаете, это ощущение? Как во сне, когда тебе нужно бежать, а ты не можешь, или закричать и тоже не можешь этого сделать. Он медленно приближался и вот, когда между нами были считанные сантиметры, я громко вдохнула, заставив его сначала остановиться, а потом изо всех сил закричала:

- Пожар, горим! Помогите, пожар!

Уроки ОБЖ у Аллы Ивановны не прошли даром. Я знала, что в случае опасности изнасилования нельзя кричать «Помогите, насилуют!», потому что никто не придет.

Пока он в оцепенении стоял и чего-то ждал, я бросилась к задней двери, благо находилась она в двух шагах. Выскочив оттуда, как ошпаренная, я бросилась к соседям.

Уже ближе к вечеру около дома Зинаиды Петровны собралась вся деревня. Стояли карета скорой помощи, бобик участкового, в который уже закрыли Аркадия. Мама опрашивала соседей, потом меня. Писать ей пришлось много. Из дома доносился плач Зинаиды Петровны и её истерические крики «Ирод, погубил!».

Да, он «ирод», раз убил Миру. Он отвратительный человек, наклепавший троих детей, и прячущихся за их спинами. А все село, позволявшее ему это делать – кто тогда? Кем себя считает Зинаида Петровна, не позволившая собственной внучке обраться за помощью в полицию? Она кто? Порог человеческой глупости велик! Перепрыгнуть его не сможет никто: ни я, ни Зинаида Петровна, ни мама. Неужели маленькой беззащитной девушке пришлось заплатить своей жизнью за то, чтобы его перестали оправдывать? Неужели в нашем обществе только смерть жертвы является объективной причиной посадить насильника?

Но нашлись и те, кто все равно считал, что виновата в этом всем Мира. Она что-то сделала не так. Она жила. Она дышала. Она ходила. Она делала ровно тоже самое, что и все. Но была виновата в том, что привычка общества обвинять во всем жертву, довела её до гроба руками её насильника.

В её мертвых открытых глазах читалось непонимание. Она не смирилась со своей участью. Под её ногтями нашли его кожу, на её теле – его биологические следы. Да, и то, что он был в доме – уже доказало его вину. Ему дали шесть лет колонии строго режима. Но меня до сих пор мучает вопрос: если бы её не заставили забрать первое заявление, осталась бы она жива? Наверное, да. Но история не имеет сослагательно наклонения.