Глава 2. Аня

Знаете, таких мальчиков-отличников, которые пользуются авторитетом у некоторых учителей и унижаются школьниками? Так вот, я из их числа. Мне семнадцать лет и за это время многое в моей голове изменилось, а некоторые винтики устарели и больше не могут функционировать адекватно. Мой образ жизни очень похож на... на сотни других. Однако кое-что отличает меня от моих собратьев по разуму: алкогольные загулы по субботам, правильное питание, спорт, приоритет образования – все тесно переплелось и породило меня. Закомплексованного старшеклассника сельской школы.

Наверное, стоит начать издалека. В шестом классе мой вес составил девяносто килограммов. Это в два раза больше, чем у всех моих одноклассников. Но бабуля смущена не была, по-прежнему радуя меня пирожками и сладостями. Маленький глупый Я уплетал это за обе щеки, под сладостные песни о том, что это возрастное и скоро я сам по себе похудею. Наивность, до чего же она меня довела. В восьмом классе, когда парни стали расти ввысь, я продолжал расти вширь. За что получил множество кличек а-ля Колобок, Жирокомбинат и Маслозавод. Летом, перед девятым классом я стал ходить в тренажёрный зал, совмещая это с голодовками. Бабуля продолжала печь пирожки, покупать конфеты и заставлять меня есть её борщ на свиной голове, но все это благополучно отправлялось в туалет.

И вот на первое сентября пришёл «новенький». За три месяца мой вес упал до пятидесяти килограммов. Но из-за страха потолстеть и снова выпасть из числа школьной спортивной элиты я похудел до сорока. Побочный эффект похудения – страх, что результаты исчезнут. Но большей проблемой стали прыщи, плотно засевшие на моем теле. Говоря «теле» я имею ввиду не только лицо, но и шею, плечи, спину и задницу. Однажды меня так обсыпало, что гнойные прыщи на позвоночнике выстроились в ряд, сделав меня похожим на динозавра. К одиннадцатому классу мне удалось прийти в норму и начать жить спокойно. Цифры на весах меня больше не пугали, потому что я видел в зеркале тучку из мышц, уверенную в себе тучку. В середине октября в мой класс пришла новенькая. Худая, бледная, не посещающая столовую, не разговаривающая с нами даже на уроках, сидящая в самом дальнем углу кабинета на любом уроке и не вникающая в учебный процесс – она сразу же привлекла моё внимание. Рыбак рыбака, знаете ли. Однажды я увидел, чем она занимается. Её рисунки были прекрасны. Мрачны, выполнены карандашами черного и серого цвета, но прекрасными. Я неоднократно пытался поговорить с ней, но тучка стала не такой уверенной, когда дело коснулось девушек и общения с ними. По моему виду сложно сказать, что я тоже боюсь собственного тела, вернее, того, что может с ним произойти. Все не так уж под контролем, как я сказал. Любой лишний кусок никогда не попадёт ко мне в глотку, потому что так нужно. Она отвергала меня, издавая что-то в роде «ага» или «спасибо».

Все стало меняться, когда она упала в обморок, выходя к доске. Медсестра постановила, что это голодный обморок. На следующий день классный руководитель сидела с ней за столом и даже опоздала на урок, потому что ждала, пока та осмелится съесть хотя бы ложечку несчастной гречки. Пару раз я поймал на себе её испуганный взгляд. Наконец-то я был принят, как свой, потому что ел свою гречку с грудкой, а не столовский гречневый фарш, который не падал с тарелки даже при её перевернутом положении.

В этот же день она первая подсела ко мне за третью парту, но не стала ни о чем спрашивать. Лишь на третий день такого сидения она тихонько прошептала: «Как ты это делаешь?». Я улыбнулся и сказал, что так нужно, поэтому я так и делаю. Домой мы шли вместе, я объяснял ей суть своего питания, она молча кивала, затем, когда мы подошли к её дому, она обняла меня, на прощание, и осторожно вошла. На следующий день я сел с ней в столовой и заверил классную руководительницу, что сам прослежу за питанием новенькой, достал из рюкзака два контейнера и один протянул ей. Квашенная капуста и пара кусочков грудки никому не повредят. Капусту она съела, а грудку лишь пожевала. Я видел, как незаметно она пытается выплюнуть её в салфетку. Я знал, что нельзя давить на больного человека, что нужно постепенно внушить ей, что, если оставить питание таким, какое оно у него сейчас, долго прожить не получится. Это сложно, есть и видеть в зеркале толстого себя. Любой прием пищи, будь то крошка хлеба размером с муравья или огромный пончик, на всю сковороду. Такова природа анорексии.

Аня, так её оказывается звали, потихоньку стала есть. Овощи и фрукты. В туалет она не уходила, значит не рвала их обратно. Я был искренне рад, потому что своим стремлением соответствовать идеалу, она могла убить себя.

Мы сдружились. Она хвалилась тем, что вес, наконец, остановился на сорока пяти и не двигался ни в одну, ни в другую сторону уже неделю. Я стал убеждать её пойти к школьному психологу. Уже третьему, за последние два года. Предыдущий уволился и уехал сразу же после выпускного, на котором публично огласили причину самоубийства предыдущего новенького. Мы все уже давно знали, что именно ему было назначено свидание от имени парня. Никто же не думал, что зайдёт настолько далеко. Уголовного преследования за моими одноклассниками не было, потому что отец не хотел афишировать. Однако гомофобное общество все же нашло способ напомнить о том, что это неправильно. Где-то в ноябре, когда мы с Аней ходили убирать на памятниках моих родственников, мы не нашли могилу Даниила, которую я хотел показать ей. На его месте не было ни креста, ни бугра. Впоследствии выяснилось, что приехавшая на выходные радикалистка Верочка решила «навести порядок» на божьей земле и убрала следы захоронения. Разразился лютейший скандал и вся чокнутая семейка, поголовно страдающая православием головного мозга, благополучно нас покинула. К сожалению, не своим отправлением в мир иной, а просто, к себе обратно, в Неадекватинск.

Аня была удивлена и глубоко возмущена.

- Неужели у вас здесь могут убить за то, что ты гей? – поинтересовалась она, когда мы шли домой к отцу Даниила, чтобы рассказать о происшествии.

- Он сам себя убил, наши его только довели, - спокойно ответил я, не вдаваясь в детали.

- Человек сам себя не убивает, это другие убивают его, его же руками, - с возмущением отозвалась девушка. Я как идиот улыбался, умиляясь её чистоте и мудрости. Она была прекрасна. Длинные белые волосы, окаймляющие белое, фарфоровое лицо, голубые, непомерно большие глаза, длинные ресницы, тонкие губы и аккуратный нос. Тонкая изящная шея, гордая осанка, несмотря на неуверенность в себе и стеснение. Она очень долго не рассказывала мне, почему стала худеть, а я не настаивал.

Отец Даниила пришёл к нам в школу и на линейке слезно просил вернуть крест. Никто из учителей не кинулся утешать его. Лишь Аня вышла и отвела его к медсестре. Маленькая, хрупкая девушка против всего общества. Знала бы она, что своей добротой к тем, кто этого заслуживает, подписывает собственный приговор.

Мы сближались и на одном из вечеров, будучи трезвым, признался ей в своих чувствах. Она улыбнулась и поцеловала меня. Так ей достался второй смертный приговор. Если честно, то за глаза меня звали «Повелитель малолеток», потому что из-за меня все девочки с восьмого по одиннадцатый класс стали ходить в тренажёрный зал. Армия малолетних тупоголовых фанаток не радовала ни меня, ни других парней в качалке. Моя возлюбленная расцвела. Поправилась на несколько килограмм, стала ходить со мной в тренажерный зал, я объяснял, как и что нужно делать. Все было хорошо, пока однажды... в школе она не появлялась неделю, неделю не отвечала на мои звонки и неделю никто не выходил из её дома. Оказалось, она ездила в свой прежний город, на похороны брата. Вернулась уже другая Аня: снова похудевшая, осунувшаяся, коротко стриженная. В упор не замечала меня или кого-то ещё. Несколько раз я пытался узнать, что случилось, пока в подслушано не всплыла новость, что у неё проблемы со здоровьем: кто-то подслушал разговор медсестры с нашей классной руководительницей. Когда мне, наконец, удалось заставить её поговорить со мной, она сообщила, что у неё опухоль в печени, которая требует огромных затрат на свое лечение, и что ни один хирург не хочет браться за такой серьёзный случай бесплатно. И общение она оборвала, чтобы не делать мне больно своей смертью.

Родители откладывали мне на учебу, но я уговорил их занять Аниной семье, чтобы они могли вылечить её. Бабуля упиралась до последнего, говоря, что рак нельзя вылечить. Но мамина осведомленность в случаях избавления от этой напасти, помогла убедить её.

Однако диагноз оказался ложным и деньги не потребовались. Вот так и работает современная медицина.

Следующим испытанием стало то, что девочки из десятого класса взломали мою страницу и сымитировали переписку а-ля «Я тебе изменяю». И показали скриншот ей. Она молча оборвала общение. Но логика и здравый смысл возобладали, и она поняла, что вру не я, а эта малолетняя обманщица. Как же жестоки бывают эти дети, как же ужасно они ведут себя по отношению к другим. Их целью было разрушить наши отношения, чтобы вновь претендовать на меня – что может быть бредовее. Детский разум, получающих власть, данную человеку прогрессом, способен на бесчинства, даже несравнимые с пакостями взрослых в реальной жизни. Одно то, как они обошлись с Даниилом, который был нормальным парнем, хоть и геем. Блин, да, разве имеет значение, кто человеку нравится, если он ужасен и отвратителен? Не думаю.

Я показал ей время переписки, и оно совпало со временем нашей прогулки, когда я даже не брал с собой смартфон. Бабуля попросила оставить её подарок дома, потому что «ещё разобьешь». Примирение было недолгим, потому что, буквально через неделю, началась жёсткая травля. Девочки подходили и говорили, как она потолстела и как ей больше шло с длинными, пока я был занят своими проблемами. Я не должен был забывать о том, с какого дна поднимал её, и как хрупка ещё почва под её ногами. Как сложно жить под давлением людей, которые давят на старые раны, которые, как другим кажется, не важны.

Аня стала прогуливать школу, снова перестала есть, говоря, что плохо чувствует себя после еды. В тренажерный зал она тоже не ходила, видимо боялась услышать от этих малолеток, что потолстела.

Снова начались голодные обмороки. Медсестра требовала от родителей отправки её на лечение в психбольницу, в райцентр. Но Аня отчаянно боролась, уговаривая родителей оставить её в покое. Я не мог убедить её в том, что пятьдесят пять и пятьдесят шесть – это нормально, что она выглядит прекрасно и ей не нужно худеть, потому что встречал стену из истерик и злобы. Врагом номер один стал я. Потому что именно я довел её до этого «жирного состояния». Я понимал, что нужно что-то делать, нужно пытаться, аккуратно подводя её к решению снова начать есть. Но я не стал ничего делать. Просто отвернулся и оградил себя от лишнего стресса. А потом случилось страшное событие. В дом её родителей подкинули крест, на котором маркером было написано «Ты следующая». Начались разбирательства, и президент школьного самоуправления нашла виновных, которые не потерпели никакого наказания, потому что «были ещё очень маленькими». Эти дьяволята отделались только воспитательной беседой. Хотя, я больше, чем уверен, что она просто покрывала своих.

Ане стало хуже. Медсестра продолжала настаивать на больнице, потому что голодные обмороки участились, а её вес достиг отметки тридцать семь килограммов.

Затем в подслушано опубликовали ссылку на её интернет-дневник. Там была пара фотографий до... полноватая Аня выглядела счастливой, радостной, с мягкой игрушкой в руках, затем Аня постарше, но очень полная. И несколько фотографий после. Самой резонансной оказалась фотография в зеркале, в трусах, с прикрытой грудью: торчащие ребра, тонкие ноги, в просвет между которыми может поместиться такая же нога, тонкие кисти, скулы, тонкая шея. Это те тридцать семь килограммов, к которым она вернулась за три недели.

Фотографию, где она почти голая, стали постоянно форсить и обсуждать. Все это сопровождалось порицанием и высмеиванием. Некоторые писали, насколько она ужасна, насколько это неестественно и противно. Но страшным было не это, а то, как Аня отреагировала на это. Профиль был удален. Все мысли и переживания девочки, боровшейся с такой же проблемой, как у меня. Переживания, смешанные с суицидальными мыслями. Горький опыт прошлого года ничего не дал этим ребятам. Ничего. Травля, подколы, насмешки – все составляющие отвратительной школьной жизни обрушились теперь не на парня, который стойко их переносил, а на девочку с подорванным ментальным здоровьем. На человека, который никогда в своей жизни никого не оскорбил, никого не унизил, никому не сказал равняться на неё. Видимо, таких общество чует за версту и клюет. Куда больнее, чтобы человек мучился. Гнилые, отвратительные, мерзкие.

Аня отрезала все нити, которые могли связывать нас. О её переживаниях никому не было известно. Её привычки стали до ужаса пугающими. Алкоголь, общение со старшими парнями деревни. Все прекрасно понимали, что Коба не доведет её до добра, что будущее с ним – превратится в ад. Почему я так говорю? Все просто: Коба печально известен своей манией величия, страстью к скорости, дракам и избиению своих девушек, которые трижды чуть было не посадили его. Так сложилось, что Аня приходила в школу в солнечных очках – все сразу стало понятно. Мои попытки образумить её успехом не увенчались, в очередной раз.

Буквально через два месяца после нашего последнего разговора, случилось следующее: у Кобы отобрали права, а Аня пришла избитая и с поломанной рукой.

- Это он тебя так, напряжение снял? – с обеспокоенным видом поинтересовался я, в надежде услышать «нет».

- Зато у нас уже было, у него есть машина и он не такой нудный. И я нравлюсь ему такой, какая я есть, - с укором констатировала она. Круги под её глазами выглядели, как синяки, хотя, я бы и не удивился, если бы это и были синяки, поставленные Кобой.

- А, ну конечно, ему нравится видеть, как ты себя в гроб гонишь, - она открыла дверь кабинета и вошла, оставив меня наедине с собственной яростью. Попадись мне в тот миг этот высокий, словно палка, тупоголовый мажор, я бы с удовольствием раскрошил его черепушку в мел, но под руку не попался никто.

Урок был у нашей классной руководительницы. И тут началась жесть.

- Вольская, выйди, пожалуйста, сюда, - попросила её наша старушка-учительница. Сгорбившись, она отодвинула монитор компьютера так, что изображение нельзя было увидеть классу или человеку, около доски, - это и все? Кого с утра не было?

- Мне долго ещё тут стоять? – спокойно поинтересовалась Аня.

- Подожди, секундочку.

- Сегодня не было...

Аня хотела было назвать отсутствующих, но учительница снова задала вопрос классу, намеренно игнорируя ответ.

- Значит так, ребята. Это просто вопиющее хамство с твоей стороны, Вольская. Выставлять подобные фотографии на всеобщее обозрение! – старушка была в ярости, - это порочит тебя... не только тебя, но и твою семью, наш класс, нашу школу! Ты зачем сюда пришла, в одиннадцатый класс, а?

- Это моя личная жизнь и к школе она никак не относится...

- Молчать, когда взрослый человек говорит! – она явно перешла на крик.

- Извините, но...

- Ты понимаешь, что у нас теперь будут проблемы? И почему твоя мама не пришла в школу, когда я её вызывала?

- Брату девять...

- Молчать, когда с тобой разговаривают!

Аня замолчала. Я видел, как в том же объеме, что и слюна выскакивает изо рта старушки, по щекам девочки текут слезы. Я тоже негодовал: какое отношение к школе имеют фотографии, на которых она хвастается своим результатом. Да, погоня за ним могла и до сих пор может стоить ей жизни, но ведь агитации при этом нет, есть предупреждение, что это её личный дневник и призыва к похудению в нем тоже нет. Но как доказать этой совковской даме, что существует здравый смысл, и орать на человека не обязательно, давно уже в стране демократия и пора бы понять, что другие тоже имеют свое мнение, а уважение к возрасту – оно не должно быть уважением к божеству, потому что не всегда ученик глупее учителя? Никак. Смириться и расслабиться.

Но Аня и не думала мириться. Старушка остановилась на реплике «Мы отчислим тебя за твое хамство!», а отчитываемая выбежала из класса. На что отчитывавшая дама просто села и вывела изображение на экран, по пунктам разбирая, что в ней не так и что от таких надо избавляться. Тут уже не выдержал я, заявив, что имею такую же проблемы, на что получил ответ «не морочь мне голову». Моё воспитание сыграло важную роль. Настоящий Я хотел плюнуть ей в лицо и выкинуть из окна, а Хороший Внук и Сын остался сидеть на месте, молча.

В школу Аня ходить перестала. А единственной возможностью пересечься с ней, стала гонка, на которую меня пригласил наш хороший знакомый – Коба. Трасса «Наше село – райцентр» ночью практически пустовала, поэтому и было решено гонять тут. Машин собралось десятка три, однако заезд устроили всего две: Контуженный и Коба. Почему Контуженный? Он служил в армии, в ВДВ и мог с легкостью разбить себе бутылку об голову.

- Не боишься? – поинтересовалась Аня, стоя в обнимку с Кобой, который нещадно мял её тазовый пояс, обтянутый кожей и одеждой.

- А чего бояться? – поинтересовался я, недоумевая. Не я же собираюсь ехать под двести по встречной полосе, навстречу собственной смерти.

- Ты ему не сказал? – Аня обратилась к своему парню.

- Сядешь к нам? – его голос был противен для моих ушей. Но я согласился. И непонятно, кто из нас контуженный: Я или Бывший ВДВшник.

Пока все собрались на полянке, выстраивая машины в кружок, и включая фары, чтобы гонщики и судья могли обсудить правила, призы и чрезвычайные ситуации, наступило одиннадцать. Мой телефон разрывался от бабушкиных звонков, но я не брал. Не буду я портить свой статус плохого парня разговорами с бабушкой на тему моего прихода домой через двадцать минут.

Аня стояла напротив меня, на другой стороне круга, с ухмылкой глядя то на парня, то презрительно сверля взглядом меня.

Кто же знал, что именно это врежется в мою память так, что клешнями не вырвешь. Это так отвратительно, потому что тогда я желал ей смерти, до сих пор ненавижу себя за это. Каюсь, не могу сдерживать поток эмоций, но покажите мне человека, который может? Контуженный в открытую насмехался над Кобой и тем, что он встречается с «палкой», надеясь разозлить его. Стадо быдла, я и Аня. Картина маслом. Среди этого хаоса, гомона, пьяного смеха и чьих-то стонов я слышал отчетливый шепот смерти. Она ничего не говорила, и одновременно рассказала все.

Раздался выстрел, Коба и Контуженный сели в машины, Аня подошла к переднему сидению и помахала мне, с явно недовольным видом. Я сел сзади и тут же пристегнулся. Они оба посмеялись надо мной. Смерть хихикнула рядом со мной и показала знак – молчи.

Коба не щадил машину – свой старенький BMW. Аня, сидевшая рядом с ним, веселилась, кричала – она явно была пьяна. Каждый раз, когда он кого-то обгонял, я думал, что это конец. Но это была только поездка до старта.

Сейчас мне трудно вспомнить, о чем я тогда думал, но ощущение страха засело в моем разуме надолго. Животный страх, страх смерти, которая сидит рядом и вот-вот заберет тебя с собой. Страх, который нельзя показывать.

- Ящик пива и десятка, - проговорил Коба, явно уверенный в своей победе, - ты же мне ещё один приз подгонишь?

- Конечно, если победишь, - Аня произнесла это с каким-то непонятным чувством, я уже не помню каким.

Прозвучал выстрел, машина рванула с места. На скользкой дороге нас слегка заносило из стороны в сторону, но скорость росла, Кобе было плевать на сохранность наших жизней. Вдруг Контуженный стал обгонять, что заставило нашего водителя ударить кулаком руль и снова утопить педаль газа в пол, Аня была рада, ей нравилось ехать с такой скоростью. Это логично, ведь я и сам не раз в том же состоянии подумывал о суициде, только не о коллективном. Но в тот день смерть в мои планы не входила, это я помню, как дважды пять.

Где-то с середины положенной дистанции Контуженный резко снизил скорость. Коба громко закричал, явно обрадованный, но, едва мы проскочили поворот, как оттуда вырулил патруль. Загорелись проблесковые красно-синие маячки, завизжала сирена. Они погнались за нами. И худшим, что можно было предпринять в этой ситуации, оказалось то, что сделал Коба – устроить погоню. Обеспечить полиции повод стрелять по его машине.

- Ты чего творишь, мы разобьемся! – пытался образумить его я, - останови машину, дебил!

- Заткнись и помалкивай, - сказала Аня, закуривая сигарету, - они ближе, - констатировала она, обернувшись. Коба снова утопил педаль газа в пол, и машина с ревом неслась в тартарары.

«Водитель серого БМВ, приказываю остановиться!» - послышался измельченный рупором голос патрульного. Но Коба не знал такого понятия, как здравый смысл, виляя по дроге, не позволяя себя обогнать.

- Коба, твою мать, останови машину, пожалуйста! – уже взмолился я, - мы все подохнем!

- У меня прав нет, дебила ты кусок, закройся и помалкивай. Остановлюсь, побежишь! – Коба был в ярости. Я видел, как он с ненавистью смотрит то в зеркало, то на Аню, то ухмыляется мне. Не в силах противостоять своему страху я откинулся на заднем сидении и что было сил вжался в него, пытаясь превратиться в это сидение.

Затем выстрел, машина несколько раз виляет, руль вылетает у Кобы из рук, хотя, судя по всему, он и не собирался его ловить. Последнее, что я помню – чувство падения в яму и сильнейший удар.

Очнулся я только тогда, когда какой-то мужчина стоял около чего-то красного на бетонном фоне. Едва очнувшись, я проверил, нет ли во мне переломов или сотрясений. Затем я опомнился и увидел в лобовом стекле, со стороны пассажирского сидения огромную окровавленную дыру. На месте водителя была масса из крови, сидения и искореженного металла.

- Аня... Аня... - это я помню хорошо. Я рыдал. Вряд ли бы кто-то, учитывая её телосложение, мог остаться жив, после такой-то мясорубки.

Услышав мои хрипения, мужчина вызывавший скорую подскочил и стал успокаивать, уговаривать не шевелиться. Но я был здоров, исключая израненное лицо с торчащими кусками стекла и адской болью в ребрах. Выйти мне так и не удалось.

Мне повезло, если можно так выразиться. Благодаря тому, что машина столкнулсь с бетонной стеной по диагонали, я остался практически цел. Коба погиб сразу же, именно на водительское место пришелся удар непосредственно со стеной, с её краем, поэтому скорченный метал превратил его в фарш, который даже не сразу удалось достать. А... Аня тоже погибла сразу: одежда после вылета через разбитое стекло превратилась в кучу лохмотьев из ткани и кожи. Все конечности поломаны в двух или более местах. Её глаза были открыты и в них отражался ужас. Я видел её лицо, мертвое лицо, обращенное ко мне, на котором читалось «Смотри, что ты наделал. Почему ты не отговорил меня, почему не защитил?». Приехавшая скорая забрала меня. Уже под утро родители забрали домой. Не было ни нравоучительных бесед, ни нотаций, даже бабушка ничего не сказала. Потому что смерть Ани уже была для меня наказанием, и мои родные это прекрасно понимали. В отличие от Аниных родителей. Впрочем, их тоже можно понять. В один и тот же год похоронить обоих детей – я даже рассуждать не возьмусь на эту тему, вот насколько не представляю, как им тяжело. Даже не обидно за то, что её отец в открытую сказал мне не появляться на поминках.

Это далеко от того, что происходило с Даниилом, да, и резонанс получило больший, потому что аварии в наших краях не редкость – каждые два – три года кто-то разбивается насмерть, из молодых. Но это больно, это не нормально. Но что мы с этим можем сделать? Ничего. Аня – не самоубийца, не жертва убийства. Она маленькая девочка с надломленной психикой, которую довели до этого уровня самоповреждения. Разве человека, добровольно встречающегося с «кухонным боксером» можно считать нормальным? Разве девушку, которая в открытую говорит о своих переживаниях, надеясь на поддержку и понимание и получающую лишь плевки в лицо и всеобщее осуждение, стоит считать заслуживающей такого количества дерьма? Неужели нельзя хоть раз в жизни оставить свои слова при себе и не тыкать носом человека в то, что он и так прекрасно знает. Думаете, она не заметила, что поправилась? Думаете, она просто так обрезала волосы? Да, она хотела этого. И не для того, чтобы услышать ваш отзыв, а потому что хотела что-то изменить.

Я и пой сей день задаюсь вопросом: можно было её остановить или нет? Наверное, я действительно в тот вечер видел смерть, только приходила она не за мной.