Глава 1. Даниил Горшенёв

Каждая девочка, какой бы образованной и интеллигентной она не была, рано или поздно захочет отношений. Образы юношей из кинофильмов, любовных романов и фанфиков переплетаются, рождая в подсознании идеал. Но иногда работа разума дает нам нелицеприятный «бонус», награждая качествами идеала первого попавшегося на глаза человека. Так было и со мной. Маленькая, забитая серая мышка, проводящая перемены в обнимку с учебником истории. О, да, приоритет образования, «ещё сто таких будет», и «только после свадьбы» - типичные наставления родственников в попытке вырастить «хорошую девочку», с которыми знакома каждая.

Я влюбилась в новенького. Даниил Горшенев ничем не напоминал сильного, мускулистого принца на белом коне, который сразу же обратит на меня внимание, и позовет замуж. К тому же лишь сейчас я осознала, что слишком глупо ожидать самопроизвольного проявления дружелюбия от незнакомца и беситься по поводу отсутствия этого внимания.

Даниил скорее был похож на такого же зашуганного и забитого мальчишку, как и десяток парней разных возрастов, разбросанных по классам в моей сельской школе. Но его по какой-то причине я наградила смелостью и благородством, каких свет не видал никогда прежде. Высокий, худощавый мальчик, с рыжими не слишком короткими и совсем не длинными волосами, весь в веснушках, с близко посаженными друг к другу зелеными глазами, орлиным носом, вытянутым подбородком. Он всегда ходил в школу в одной и той же толстовке, даже, когда было жарко. Хотя, мои чувства заставляли меня думать, что он делает это потому, что ему так удобно, а толстовка не одна и та же, а просто много одинаковых, как у Цукерберга или Редклифа. Джинсы были такими узкими, что казалось это не джинсы, а просто покрашенные ноги. Кроссовки всегда были чистыми и аккуратно заклеенными. И никакого неприятного запаха пота или немытого тела от него не исходило, а даже наоборот – он всегда приятно пах каким-то парфюмом и сигаретами, не самыми дешевыми, какие курит половина школы, а довольно дорогими. Волосы, как мне показалось, никогда не отрастали, всегда были одной и той же длины. И подвозили его к школе совсем не с той стороны, в какую он ходил после занятий. А иногда и на разных машинах. На трех. Я могла сделать разные выводы, но остановилась на таком: мама, папа и кто-то из старших родственников подвозят его по очереди. Он меня вполне устраивал. Это я уже потом узнала, что живет он только с отцом, а мать его осталась в Хабаровске, улаживать дела со старой квартирой.

В конце сентября мое сердце ликовало! Классный руководитель рассадила нас так, что мы с ним оказались на первой парте. Первую неделю я старательно защищала свое личное пространство, делая обиженный вид, и совершенно не идя на какой-либо диалог. Не знаю, почему избрала именно такую тактику «налаживания общения», возможно, это моя защитная реакция. Или сказывается воспитание, породившее во мне такое отношение к дружбе между мальчиком и девочкой. Однако в процессе обучения, я поняла, что мы с ним очень похожи: оба будущие медалисты, оба сдаем одни и те же предметы и практически в один голос говорим правильные ответы на уроках. Однажды это и стало поводом к началу диалога. В школьной столовой мы задержались, потому что не могли перестать говорить. В этот же день он проводил меня до дома. Однако за это время я вполне могла увидеть, что он замкнут и говорит только о том, что не касается его. Даниил Горшенев готов обсуждать только ваши проблемы, не говорит о своих.

Так продолжалось ещё несколько дней – мы разговаривали, он провожал меня до дома. Пока однажды дома мне не устроили допрос. Пришлось попросить его провожать меня не до самого дома. Сблизившись с объектом своего внимания, я поняла, что он нужен мне, необходим, но как друг. Однако с его стороны не раз было замечено намерение в чем-то признаться и о чем-то поговорить. Но я все время его прерывала. Зачем только, непонятно.

Школьное самоуправление в этом году отличилось особым радикализмом: строгие правила пропуска на вечера, только с соблюдением правил предыдущего, добровольческие дружины «антиалко», «антитабак», комиссия по выявлению содомитов, религиозная пропаганда. Директор одобрил, будучи весьма поехавшей бабулей с христианством головного мозга. Если с пропуском на вечера все разрешилось само собой, то добровольческие дружины, в частности «антиалко» действительно наворотили бед: из-за этих шестерок пострадал весь одиннадцатый и половина десятого класса, которые собрались в кабинете нашей математички для распития принесенной водки. Обычный повод потанцевать превратился в собрание Комсомола. Отчитывали их дружно, при всех присутствующих, при родителях.

Религиозная пропаганда докатилась до того, что на собраниях старост потребовали списки христиан, мусульман и иудеев, коих в школе было немало, а также до того, что стали отчитывать христиан, не посетивших церковь в последнее воскресенье. И, как оказалось, списки нужны были школьному самоуправлению, чтобы сделать «поощрение» христиан, выдав им на деньги школьного комитета в столовой зефир. И после нескольких посещений кабинета директора возмущенными родителями, «Реликом» прекратил своё существование, чем, безусловно, порадовал учеников.

«Антитабак» вообще был признан экстремисткой организацией, а ученики, чинившие беспредел по велению самоуправления, под давлением родителей пострадавших детей, были отстранены от занятий на неделю. А случай произошёл весьма забавный и показательный. Наши курильщики, в число которых входил и Даниил, были пойманы за этим занятием в школьном туалете. Их выстроили в ряд, весь десяток и приказали достать по сигарете, зажечь и есть. Есть зажженные сигареты. Такая просьба вызвала массовое недовольство и смех, но продемонстрированный травмат и выстрел в ноги заставили усомниться в том, что участи удастся избежать. Всех употребивших из школы забирали родители. Кто-то возмущался радикализму, кто-то был солидарен, а кто-то пытался остановить рвоту у своего ребенка. В этом вся суть власти, которая дается дуракам-радикалам.

Но больше всего из радикальных нововведений шуму наделала та самая комиссия по выявлению содомитов. Все подростки, которые стали жертвами нравоучений, приняли решение о переводе в школу, до которой нужно добираться тридцать минут. Все, кроме Даниила. Все началось, когда комиссия была сформирована. Это было скопище радикалисток и радикалистов с председателем в виде главной Христианки нашей школы – десятиклассницы Веры. Её бабушка работала в местной церкви, а папа, который бросил семью, работал батюшкой в церкви в райцентре. Мама тоже работала в церкви, и практически оттуда не выходила, а если и выходила, то в длинной юбке до самого пола, заматывалась в платок, и шла, опустив голову так, будто подбородком хочет сломать себе грудную клетку. Зрелище не для слабонервных. А то, что она могла ударить свою дочь на людях, прославило всю их семью, как сборище не особо адекватных людей. Выглядела Вера примерно так же, только в платок не заматывалась, и носила старый пиджак, явно бабушкин. Я не хочу говорить, что все должны носить только новые и брендовые вещи, потому что так не считаю. Если ей нравится такой стиль, пожалуйста. Только оставайся при этом адекватным человеком, большего и не требуется. К чему, собственно, сводилась работа всей комиссии: по какому-то внешнему критерию отбирались подростки и дети, приглашались на собрания старост. Им выдавали какой-то тест, который обрабатывался школьным психологом. По нему делались выводы: объявлять человека содомитом или нет. Общественное порицание считалось «лекарством», которое откроет путь к единству с Богом. У меня создалось впечатление, что я попала в тоталитарное государство, что меня вдруг вбросили в какую-то антиутопию. Но это была моя родная сельская школа. Где-то в декабре, после того, как мы написали итоговое сочинение, наш класс праздновал успешное написание. К нашему удивлению, собрался весь класс, а не большая параллель. Сидели мы в одном из кафе, дело близилось к десяти, когда нам разрешили достать алкоголь. И где-то в половине двенадцатого в кафе вошли казаки из десятого во главе с Верой. Вызвали родителей, полицию. Кафе в последующем прикрыли. Но самое страшное началось для Даниила: его застали в одной кабинке с каким-то парнем. Казачий патруль на собственной полуразвалившейся старой четверке доставил его домой. После каникул, в первую рабочую неделю было назначено собрание комиссии. Разбирали Даниила. В присутствии отца, директрисы и нашей классной руководительницы, которая молча заполняла журнал, в то время, как Старушенция и Верочка задавали ему вопросы по типу: «Он к тебе приставал?» «Он пытался над тобой снасильничать?» и коронное «Ты признаешь себя педерастом?» Даниил пытался оправдаться, но уже ничего нельзя было поделать. Комиссия признала его тем самым «содомитом» и выдала обществу на порицание. Судя по тому, что происходило потом, на «растерзание».

Мы с ним общались все меньше. Его вид сделался ещё более грустным и задумчивым. Все чаще вслед летели насмешки и «подкаты» от парней. Я не могла понять, что происходит, я хотела с ним поговорить, но не могла себя заставить. Пока однажды дело не зашло слишком далеко. Очередное собрание комиссии объявили открытым и разбирали на нем снова Даниила. Пришедших было довольно много. Я стояла почти в самом конце, и толком ничего не видела. Вопросы доходили до абсурда, поскольку директриса отсутствовала. Верочка интересовалась его сексуальной жизнью и цветом трусов. Все сопровождалось выкриками из толпы «За сотку отсосешь?», «Вилкой в глаз или в жопу раз?» и многими другими в том же духе. И тут вдруг мне удалось протиснуться вперед. Верочка что-то кричала, брызжа на Даниила слюной, пытаясь ему что-то доказать. Он не выдержал и сказал: «Да, я гей, что ты от меня ещё хочешь услышать?». Вера, не выдержав наглости, залепила ему пощечину и стала колотить в живот, с таким видом, будто он сознался в убийстве её матери. Даниил аккуратно взял её за плечи и легонько встряхнул, пытаясь успокоить, потому что она уже рыдала. Толпа заволновалась и стала напирать. Я не могла больше смотреть на это и попыталась протащить его за руку сквозь толпу, подальше от этих озверевших неандертальцев. Но он не пошёл за мной, остался там. Я не отпускала его руку, пока меня не оттащили. Последнее, что я помню, это как он говорит мне: «Все нормально», слегка улыбается и толпа закрывает его. А затем меня швыряют в коридор и закрывают дверь. Я несколько раз пыталась её открыть, но Верочка заперла. Из обители зла доносились крики и довольные возгласы. После очередной неудачи я спустилась к директору и стала объяснять ситуацию. Она дала мне ключ и велела разбираться самостоятельно, потому что у неё урок. Ключ оказался неподходящим и тогда я снова «потревожила» её, «сорвав ей урок». Когда мы спустились уже вдвоем, люди выходили оттуда, показывая друг другу что-то в телефонах. Моих родителей пригласили в школу, а она просто направилась обратно, даже не выяснив, что там происходило. Даниил сидел в углу, абсолютно голый, прикрываясь различными манипуляциями со своим телом. На его теле была куча синяков и царапин, под глазом синяк и разбита нижняя губа. Он просто смотрел в одну точку, даже не сказал ничего. Вот вам и благие намерения, которыми вымощена дорога в ад. Вот он, и «антитабак», и «реликом», и комиссия по выявлению содомитов. Вот оно все. На человеке, который просто человек.

На мои вопросы он отвечать отказался, явно был в шоке от того, что с ним сделали. Мой телефон разрывался от сообщений в нашей классной беседе. Я открыла, чтобы выключить уведомление и увидела то, что никогда не думала увидеть. Самое настоящее издевательство. Даниила насильно раздели и устроили принудительную фотосессию в стиле ню. Предварительно нанеся «яркие краски» на тело. Не став дожидаться «второго пришествия», я содрала покрывало с одного из диванов в учительской, подняла Даниила, который даже не сопротивлялся моим манипуляциям, закутала его в это злосчастное покрывало и повела в кабинет медсестры. К счастью, она оказалась адекватной женщиной и согласилась посидеть с ним, пока я доставала шваброй его одежду с дерева около крыльца. Меня тоже снимали, только меня это не касалось. До глубины души поразила жестокость, с которой они отнеслись к тому, что Горшенев гей. Он не насилует маленьких мальчиков, никого не агитирует с ним спать, ни к кому не пристает, переводит бабуль на рынке через дорогу, выкармливает соседских котят из шприца, потому что его отец сбил кошку этой женщины. Этот человек совершил больше хорошего, чем все эти «натуралы» вместе взятые. Откуда такая жестокость? Неужели вера в мифическое существо, существование которого не доказывает ни один достоверный источник, способна разжечь в сердцах людей такую ненависть к человеку, которого они видят и знают? А если он есть, то у меня к нему тысяча вопросов. И вряд ли даже он сможет на них ответить.

Даниил едва смог натянуть на себя джинсы и толстовку, потому что его руки тряслись, словно он алкоголик с завидным стажем. Медсестра сказала, что у него шок, и я повела его домой, аккуратно держа под руку. Он не проронил ни слова. Когда мы подходили к его дому, оттуда выскочил разъяренный отец, сразу же всыпавший ему по лицу. Я закричала, что его избили, но меня даже не послушали. Он схватил сына за капюшон и толкнул в сторону входа, а меня оттолкнул так, что я упала. Страх заставил подняться и стучаться в закрытые двери из-за которых слышалась новая порция оскорблений и ударов для моего друга. Но дверь мне не открыли. И после двадцатиминутных попыток прорваться, я разразилась рыданиями. То успокаиваясь, то снова принимаясь рыдать, я направилась домой. Вопросы одолевали меня, бессилие и невозможность помочь Даниилу заставили усомниться в собственной нужности. Окружающие люди вдруг показались монстрами. Волк надел овечью шкуру и возглавил стадо. Уверена, что никто и по сей день не раскаивается и не видит своей вины в случившемся. А я, хоть и не принимала в этом участия, до сих пор терзаюсь. Делает ли это меня хорошим человеком? Не думаю, за каждым из нас есть грешок. Только кто-то не скрывает их, может объяснить, почему поступил именно так, а кто-то до сих пор корчит из себя праведника, пытаясь игнорировать собственные мысли, чтобы соответствовать чужим ожиданиям.

Даниил не пришёл на следующий день. И через неделю. И через две. Только в конце февраля вернулся. Безрадостный, без стремлений, без мечтаний, без всего, что было у него до злополучного празднования удачно написанного сочинения. Он не рассказывал, почему его так долго не было, только взгляд говорил о многом. Пустой, ничего не видящий, за которым нет мыслей, нет чувств. Только тупая, ноющая душевная боль. Он всем своим видом показывал, что не должен быть здесь, не должен существовать, потому что так ему внушили.

- Прости, что не признался сразу, я должен был сказать, - извиняющимся тоном проговорил Даниил, когда мы сидели на пожарной лестнице – в единственном месте, где никто не пытался над ним поиздеваться.

- Ничего страшного, Дань, все нормально. И все будет нормально, нужно просто закончить эту дурацкую школу и уехать, - я была так наивна, ведь верила в собственные слова, - нет ни одной проблемы, которую нельзя решить.

- Ничего уже не будет нормально, - он разочарованно улыбнулся, - но спасибо, что пытаешься уверить меня в этом, я очень тебе благодарен.

- Ты говоришь так, будто для тебя уже и жизнь кончилась, - я положила голову ему на плечо, - это ведь совсем не так, скоро год закончится. А мы с тобой совсем на уроки не ходим, пора что-то с этим делать.

- Ты права, - он положил свою голову на мою, и мы сидели так до конца перемены.

Март и апрель прошли в режиме усиленной подготовки. Казалось, что все теперь хорошо. Никто не приставал к Даниилу, никто больше над ним не смеялся. Собрания Комиссии больше не проводились, даже были назначены досрочные выборы президента школьного самоуправления, потому что Верочка сняла с себя все обязанности. Родители учеников были недовольны политикой директрисы и требовали в райцентре её отставки. Вскоре их просьбу удовлетворили и жить стало гораздо легче. Вместе с адекватной женщиной средних лет, явно следящей за собой, в школу прибыл новый психолог. Мужчина лет сорока, в строгом костюме, полноватый, с бородкой. Он всюду носил с собой небольшой портмоне, даже в столовую. Вскоре стали всплывать истории о делах прошлой «верхушки» школы. Даниила все чаще вызывали к директору, но не на разборки, а на выяснение, нет ли у него претензий к старой «школоправительнице». Претензий не было. Затем его стали уговаривать ходить на сеансы к школьному психологу. Даниил заметно повеселел, даже стал посещать психолога по вечерам, чтобы не отрываться от дополнительных занятий. Однако все рухнуло в самый неподходящий момент. В мае, за две недели до экзаменов, Даня перестал ходить на занятия, перестал выходить из дома. Никто не знал, почему. Я часто пыталась навестить его, но он не хотел никого видеть. Он надеялся пережить это, справиться самостоятельно. И в день экзамена по русскому языку он не пришёл в школу. Он не пришёл ни на один из экзаменов, хотя был к ним готов. Я навещала его каждый день, и каждый день видела, как он увядает, как по его лицу медленно стекают слезы, и как он старательно пытается найти в себе смелость рассказать мне о том, что произошло. Но он не смог найти её, а вернувшийся с работы отец, заставил меня уйти. Я слышала, как он говорил ему всякие гадости и не могла сдержать слез.

После последнего экзамена нашему классу сообщили, что Даниил убил себя. Я отказывалась верить в это даже когда его отец наливал мне валерьянку, с таким видом, будто он потерял единственного сына и остался совершенно один, потому что жена, ехавшая в такси, собиравшаяся вернуться и восстановить распавшуюся ячейку общества разбилась насмерть с водителем, заснувшим за рулем. Даниил не оставил записки. Он просто хотел исчезнуть. Я жила с незнанием того, что с ним произошло. Пока за три дня до выпускного мне не пришло письмо. Письмо из прошлого. От Даниила Горшенева. Это была его предсмертная записка.

«Прости, это должно было выглядеть совсем не так. Мы должны были сидеть на нашей лестнице и обсуждать результаты экзаменов, но я подвел тебя. Я не станцую с тобой на выпускном, потому что едва встаю с кровати. Едва нахожу в себе силы существовать. Не знаю, насколько долго это продлиться, надеюсь, что не долго. Если ты читаешь это без меня, значит я мертв. Не знаю, как долго, потому что Почта работает не так быстро, чтобы ты успела меня отговорить. Все началось ещё в Хабаровске, когда мама ушла. Я был влюблен в человека, который был старше меня. Намного. Отец избил меня и нам пришлось уехать. Мама осталась улаживать дела. Здесь я познакомился с другим человеком. Он был на пять лет старше, но и он бы не понравился моим родителям, потому что он того же пола, что и я. Он подбирал меня на полпути к школе и подвозил. Он требовал. Я затягивал. Потом так удачно сложилось, в кафе. Они все были так пьяны и заняты собой, что не заметили ровным счетом ничего. Но они прервали нас только, когда он поцеловал меня. Видимо, мне нельзя быть счастливым, как ты считаешь? Потом это дурацкое открытое собрание. Все нормально, я не виню тебя. Ты единственный адекватный человек в этом заведении. Они создали профиль на каком-то сайте знакомств с моими фотографиями. И выставили меня чуть ли не проституткой. На это повелся наш психолог. Все это время он просто-напросто втирался ко мне в доверие. А я и не заметил, как все зашло слишком далеко, я уже не мог ничего сделать, как будто онемел. А потом я просто оделся и пошёл домой. Так получилось, он не виноват. Он просто принял меня за того, кем меня выставили. Я ведь не такой уж плохой, да? Правда? Мне бы очень хотелось услышать твой ответ, но я вряд ли смогу. Прости меня, за все, что я сделал. Прости, что подвел тебя.»

Полночи я провела в слезах, не в силах унять рыданий. Крик вырывался из глотки, но встречал препятствие в виде подушки. От собственного бессилия хотелось лезть на стену, скрыться, убиться, но я не могла этого сделать. Я должна была восстановить справедливость.

Выпускной не отменился. Даже медалистов собирались отправлять на праздник в райцентр.

Их одноклассник мертв. Человек, целый год ходивший с ними на занятия, общавшийся с ними, был жив, но благодаря инициативным ребятам и общественному «растерзанию» оказался мертв. Его больше нет. Он не сможет почувствовать себя счастливым, не сможет сказать им «привет» на встрече выпускников, а им плевать. Это их праздник. Это карнавал, вакханалия, салюты в честь ушедшей юности.

Вся станица собралась поглазеть на нас. Посмотреть, кто в чем пришёл, подарить подарки выпускникам, порадоваться. Зал был шумным и полным.

За все время никто ни слова не проронил о Данииле Горшеневе, который заканчивает с нами эту школу. Когда объявили окончание официальной части и передали микрофоны нам, я подошла к стойке, достала записку из кармашка на платье, развернула и прочитала первые несколько строчек. В зале установилась гробовая тишина.

- Да, это слова нашего одноклассника, которого, увы, с нами нет. Он не получит аттестат, не поступит в ВУЗ, потому что ему это больше не нужно. Здесь написана причина его ухода, и, я думаю, что каждый из нас должен знать об этом.

Я слышала, как директриса звонит звукооператору и просит её выключить мой микрофон, но, судя по тому, что он не перестал работать, она отказалась это делать.

- Разве не верующие должны быть терпимы ко всем? Разве не миролюбивые христиане должны проповедовать равенство, доброту и любовь? В нашей школе благими намерениями школьное самоуправление вымостило Даниилу Горшеневу дорогу к самоубийству. Ученики нашей школы, измывались над ним и, одна из их невинных шуток переросла в уголовное преступление. Дети жестоки, это нормально, так ведь? Но любая жестокость должна иметь границы. Эти дети создали профиль Даниила на сайте знакомств и от его имени назначили свидание человеку, который изнасиловал его. Я не считаю это позором для Даниила и его семьи. Мы все должны понимать, что есть обстоятельства, которые сильнее любого из нас. Это сломало его. И, я уверена, что сломало бы каждого из вас. Мы должны осуждать не его, за то, кем он был, а того, кто воспользовался этим. Даниил Горшенев не убивал себя. Это мы его убили. Извините, что испортила праздник.