4.

Солнце уже с полной силой освещало всё вокруг, люди выбирались из своих убежищ, сонные и такие смешные. Либо они забыли, кто я, либо даже не заметили меня, но мой путь до дома был на удивление спокойным.
Сейчас мне уже не сомкнуть глаз.
Очередной день, полный скуки и ненависти к себе, но я искренне верю, что теперь в моей жизни всё пойдёт по-другому.
Впервые за несколько лет я открыл белые жалюзи, на которых скопился плотный слой пыли. Яркое солнце ударило в глаза.
Да, пора бы уже что-то поменять.
В моей комнате стало светло, и это напомнило ту атмосферу, в которой я жил вместе с мамой.
Это было так давно, что я уже даже и не вспомню, куда она складывала мои разбросанные по всему полу карандаши.
Рисование. Это единственное, что спасало меня на протяжение всей школьной жизни. На прожженных руками листах я изливал все свои эмоции, после чего становился свободным. Свободным от постоянных упрёков и косых взглядов.
Творчество захватывало меня с головой. Я полностью погружался в этот удивительный мир тонких и изящных линий, загадочных силуэтов и непонятных даже мне образов.
Я рисовал всё, что приходило мне в голову и в этом находил себя.
Среди птиц, улетающих на юг, нарисованных мною когда-то, была одна, раненая и сбившаяся с пути. Её взгляд был устремлён вдаль и провожал бросивших её «друзей», в этой птице я изображал себя.
Среди облаков на одном из пейзажей, которые я так любил рисовать, было одно лёгкое и светлое. Оно улыбалось в отличие от других, окружавших его, серых и нудных. И этим облаком опять-таки был я.
А в поле ярких цветов спрятался один несчастный, не до конца раскрывшийся бутон удивительного цвета, который грезил о том, чтобы в один день с восходом солнца показать всем свои изумительные лепестки, отличавшиеся от тысяч других, растущих здесь.
Но знаете, когда мама, любуясь моими произведениями необычайного искусства (так она называла мои рисунки, даже самые неудачные), спрашивала, не сбылась ли мечта этих особенных созданий, я молча качал головой, расстраиваясь и ощущая нелепую пустоту внутри.
Мама подбадривала меня и говорила, что когда-нибудь сбудется каждая мечта, что, если нужно, спустится Ангел-хранитель и подарит каждому нуждающемуся его исполненные желания.
Но я не верил, ведь она опять переходила на глупые несбыточные сказки, которые, как мне говорили ребята, свидетельствовали о её помешательстве на вере.
Так, может быть, зря?
Вдруг я зря не верил и обвинял её во вранье?
Неужто я зря сжёг большинство рисунков после её смерти, оставив лишь один неудачный портрет матери – моё единственное доказательство её существования.
Я закончил рисовать тогда, когда разнообразие моих произведений стало ограничиваться видами моего двора с разных ракурсов и видами из окна.
Но и те были сожжены вместе с остальными.
С полки, висевшей на стене, на меня смотрел пожелтевший и пыльный образ матери: её добрые потускневшие глаза, цвет которых поблёк из-за постоянных слёз, поредевшие брови и огромное количество морщин, заметно прибавляющих её лицу возраста.
Она вдыхала в меня надежду, но сейчас это мог сделать лишь выцветший портрет, единственный из нарисованных мной когда-либо портретов.
Образ матери – всё, что мне хотелось выносить из своего прошлого, поэтому он один и вдохновлял меня в это мгновение.
И вот сейчас, вспоминая все напутственные мамины речи, после каждой из которой я начинал снова верить в себя, думаю, самое время вернуться к успокаивающему творчеству.
Спустя столько времени я вновь взял в руки карандаш, тот самый, которым так старательно когда-то выводил её аккуратные черты.
Но сейчас в моей голове было что-то новое. Я пытался изобразить невероятной красоты поле в предрассветной темноте, вольно гуляющий ветер и один лишь темный силуэт, что затерялся в бесконечном количестве цветов. Это силуэт девушки, так спонтанно ворвавшейся в мою жизнь. На ветру её длинные густые волосы развевались и путались, но не доставляли проблем. А в их пепельном оттенке, таком загадочном и неповторимом, заблудился маленький колыхавшийся цветок ромашки. За плечами этой девушки вставало солнце, так яро распространяющее свои лучи.
Этот рисунок был необычным для меня, но, знаете, я впервые за столько лет почувствовал себя живым, не просто бесчувственным монстром, а человеком прекрасным, который способен создавать что-то необычайной красоты, что-то такое же особенное, что-то изумительное, подобное мне самому.
И я наконец осознал всё то, что пыталась донести до меня девушка с пепельными волосами, девушка с удивительным именем, Ариадна.