Май

Май начался со сна, который преследовал меня последние пару лет с небольшими перерывами. Вокруг — зима, солнце и пушистый снег. Мои друзья — без чётких лиц, а скорее с ощущением, что это те, с кого началась моя взрослая жизнь, — смеются и, разбегаясь, прыгают в прорубь. Они плавают в ледяной бездне, смеются — им хорошо. Я слышу их голоса издалека, хотя нахожусь рядом. Стою на берегу и не решаюсь пойти плавать с ними — не умею.

Резко меня кто‑то толкает сзади, и я делаю пару шагов вперёд. Лёд под ногами трещит, делаю шаг назад и подскальзываюсь. Я падаю — не на лёд, а проваливаюсь сквозь него. Вода обжигает холодом, пытаюсь кричать, но не могу. Я тону, глядя вверх на мутный свет. Его становится всё меньше и меньше...

После этого я всегда просыпаюсь с одним и тем же чувством стыда — что я не прыгнула сама.

День после такой ночи ощущался как дно — во всём его понимании. Такое плоское, липкое, как будто ты с ног до головы покрыт тиной с того самого озера. Подниматься с постели было настоящим подвигом, идти на завтрак — тоже. Смотреть в глаза медсестры, которая наблюдает, как ссышь в баночку, — пыткой.

Май стал для меня месяцем тишины. Я перестала бороться — но не с распорядком или врачами, а с собой. Борьба стала слишком энергозатратной. Ведь энергия — иссекающий ресурс, как воздух на дне.

Так я открыла для себя новую способность: действовать на автопилоте. Всё гениальное просто. Мне не нужно было ничего чувствовать — достаточно было знать алгоритм: проснуться с первого раза, улыбаться всем, на терапии сказать, что ты благодарен за возможность быть здесь, а вечером взять книгу по психологии и читать, пока слова перед тобой не превратятся в кашу, вытесняя образы кошмара.

После выписки Лены стало как‑то тоскливо. С её уходом резко всё поменялось, и ко мне в палату подселили новенькую девочку — Машу. Последняя, когда поступила, два дня валялась под капельницей — медсестры фиксировали её конечности специальными поясами, которые были пристегнуты к каждой кровати.

Находиться с ней в одной комнате первые дни было невыносимо. Пока она несла несвязный бред в белой горячке, я пыталась спать, но выходило так себе.

Когда Маша более‑менее пришла в себя, я пыталась с ней поговорить, но это было бесполезно — то же самое, если бы я говорила с собой два месяца назад.

Поэтому я неосознанно потянулась к Жене как к знакомому объекту в этой обстановке. Он был предсказуем, молчалив и, в отличие от Лены, не пытался давать мне советы.

Сначала мы пересекались на прогулках.

Женя как‑то выпросил у медсестры сигарету и стоял, курил её, уставившись в одну точку. Я же садилась на лавке рядом и наблюдала за ним — лишь бы не возвращаться в палату к Маше.

Женя курил медленно, растягивая каждую тяжку, будто табак резко с планеты исчез, вот он и пытается запомнить вкус и ощущение. Казалось, его в этой жизни ничего не ебёт: ни процедуры, ни терапия, и даже то, что его родители сдали сюда. Меня дико бесила его невозмутимость — и в то же время притягивала.

Когда сигарета была выкурена, он сплюнул в сторону, затушил бычок о скамейку и кинул его через забор. Потом наконец заметил меня:

— Чего сидишь? — просипел он.

Я пожала плечами:

— А что ещё тут делать.

— В палате сидеть?

— Там новенькая бредит под капельницей, — буркнула я.

Женя едва усмехнулся на вполне разумное объяснение и облокотился о забор.

— Не повезло тебе.

— А у тебя что за сосед?

— Сосед, — протянул он. — Тихий парень. Спит как убитый, хотя... — он задумался, — его позавчера полночи рвало. Он даже в перерывах молитву читать начал. Дебил.

— Если так подумать, я лучше бы молитвы слушала, чем бред Маши. Это лучше.

— Может, ты и права, — кивнул Женя. — Слушай, а ты в настолки играешь какие?

Вопрос был настолько неожиданным, что я на секунду зависла.

— Чё? — я вопросительно вскинула бровь.

— В общем зале есть «Уно», «Экивоки», нарды там. Мужики вчера играли в последнее, — он пожал плечами. — Подумал, если захочешь, можем в что‑нибудь зарубиться. А то в этой компашке алкашей умат как скучно.

— В нардах я не понимаю, «Монополия» долгая, а вот в «Уно» можно, — согласилась я.

— Ну и в пизду «Монополию», мне она тоже не нравится.

— Договорились.

— Ну всё, тогда после ужина словимся, — он оттолкнулся от забора. — А сейчас я погнал. У меня ЛФК по расписанию.

Так мы и сошлись на общем мнении: «В пизду „Монополию"».

После ужина я зашла в общую комнату. Женя сидел у окна, перетасовывая колоду карт «Уно». В противоположном углу действительно сидела коалиция алкашей, что играли в нарды и бестолково о чём‑то спорили. Я села напротив Жени.

— Сразу говорю: я не посмотрю на то, что ты женщина, и поддаваться не буду, — он скинул в мою сторону семь карт. — И не наебывай, а то хулиганить буду.

Мы молча сыграли три партии. Женя действительно не поддавался, без сожаления выкидывал «+4» на мою почти готовую победу. Я отвечала тем же, подкидывая ему «пропуск хода» в самый неподходящий момент.

После третьей партии, когда я выиграла, сбросив последнюю синюю единицу, он хмыкнул:

— Неплохо для женщины.

— Это комплимент? — я смутилась.

— Будем считать так, — Женя собрал карты, укладывая в коробку. — Ну че, завтра реванш?

— Ага.

После этого мы разошлись по палатам без лишних сантиментов. В комнату я заходила тихо, чтобы не активировать новый поток бреда у недавно заснувшей Маши. Хорошо, что она немного успокоилась — я смогу поспать без лишних и триггерных звуков. На удивление, я быстро уснула. Не потому, что устала, а потому, что мозг наконец отвлёкся на что‑то кроме бунтующих мыслей и самокопания.

Следующим утром на групповой терапии Светлана Игоревна рассказывала про «поиск здоровых способов коммуникации».

Я считаю, что здоровый способ коммуникации — это когда тебе не надо разжёвывать и объяснять. Как с Женей. Без этой глупой необходимости быть «мегаосознанной» или «благодарной», например.

С тех пор наши вечерние посиделки за цветными картонками стали отдушиной. Мне нравилось, что нам не обязательно было поддерживать долгую беседу, как это приходилось делать с другими. Иногда Женя вставлял что‑то вроде:

— Повариха сегодня сахар с солью перепутала. Я, бля, чуть кони не двинул, когда попробовал это нечто из сухофруктов и горсти соли.

Я постоянно хихикала с его невозмутимого лица, говорящего такие, казалось бы, эмоционально красочные вещи.

А иногда Женя задавал вопросы в лоб, без какой‑либо подводки. Как, например, во время полдника: мы сидели вместе, и Женя задал вопрос, смотря прямо в глаза:

— Ты это нечто правда ешь или в цветочный горшок выплёвываешь?

— Как видишь, ем, — ответила я, проглатывая кусок. — Ебейшая запеканка.

— Ну у тебя и вкус, — поморщился он, отодвигая свою тарелку. — Ты ж аптечная, рецепторы наверняка сдохли, не?

— Кто бы говорил.

Раньше от такого комментария меня бы охватила злость и обида, но сейчас он вызывал лишь ироничный смех.

Женя был единственным человеком во всём рехабе, который не боялся называть вещи своими именами. В его честности, пусть и кривоватой, была своя терапия — и при этом куда более действенная, чем разговоры со своим внутренним ребёнком.

Наша дружба, если её можно было так назвать, свелась к максимально простым вещам: редкие обмены новостями, карты или дележка едой, которую нам привозили близкие — на крайняк.

Май протекал в штатном режиме, пока в середине месяца, когда мы снова играли в картонки, ко мне не обратился Женя. Он был слегка грустный, чем немного смутил меня.

— Тебя выписывают скоро.

— Откуда ты знаешь?

— Слышал, как Гандонов и Ольга болтали. Говорит, ремиссия стойкая или чё‑то такое, — он выкинул карту «+4», когда у меня оставалась одна до победы. — Можно поздравить?

— Спасибо, — ответила я, добирая карты из колоды. — Но мне пока ничего не сказали. У меня встреча с Антоновым только после обеда.

Он пару ходов помолчал, а потом добавил:

— Ты только аккуратней будь на «воле». Там тебе ни уколов с конской дозой успокоительного, ни режима...

— Я помню, Жень, — я закатила глаза.

— Мало ли, — он скинул карты и показал одну мне. — Уно.

— Вот ты пидор, — фыркнула я, сидя с тремя картами. — Пропускаешь ход.

— Хочешь, я тебе мотивацию дам?

— Попробуй.

— Если сорвёшься и снова сюда загремишь, я к тому времени, глядишь, сам домой вернусь. И не с кем будет тебе в карты играть.

Женя, не привыкший давать советов, а уж тем более мотивацию, для меня был чем‑то новеньким. Он не давал никогда пафосных речей (и на том спасибо) по типу «держи трезвость ради близких» или «делай это ради себя», от которых меня уже порядком тошнило.

Он дал более весомый, пусть и комичный стимул: «играть будет не с кем».

После обеда я сидела в кабинете Антонова. За всё время кресло стало моим любимым. Помимо того, что оно мягкое, я могла сидеть в нём как душе угодно.

В один из сеансов, когда мне было особенно заёбно от пребывания в одной палате с Машей, я закинула ноги на спинку, а сама глядела на Антонова вверх тормашками.

Забавно, но его это ничуть не удивило. Видимо, у него в кабинете бывали фрики и похлеще.

Но в этот раз я сидела, поджав одну ногу в носках с мопсами, которые на прошлых выходных привёз мне Август. Чувствовала себя непривычно — во мне не было ни толики отвращения или страха, скорее любопытство: что он скажет?

— Как твоё настроение, Кира? — спросил он, по привычке разглаживая усы.

— Всё хорошо, — честно ответила я. — Жду, что вы скажете.

Он кивнул и открыл мою карточку.

— Я ознакомился с последними отчётами, рекомендациями, побеседовал со Светланой Игоревной... Должен сказать, что динамика очень хорошая. Молодец, ты проделала большую работу.

Я ждала продолжения в виде заветных слов. Антонов выдержал паузу и взглянул на меня:

— Комиссия уже назначена на конец месяца. Если всё пройдёт как надо — а я не вижу причин для иного, — тебя выпишут в первых числах июня.

Неужели. Слова, которых я ждала три месяца, прозвучали очень буднично, но в душе я была готова прыгать от радости: совсем скоро я вернусь домой к Августу и Шишу, увижусь с подругами. Я не хотела показывать излишнюю радость, но улыбка, от которой сводило скулы, сама расползлась по лицу.

— Но пока остаётся немного времени, давай обсудим дальнейший план по амбулаторному лечению. Сессии с психологом, возможно, групповые встречи раз в неделю...

Антонов говорил, а я кивала, пропуская половину мимо ушей, как в первый день. В этот момент я уже строила планы, когда выйду.

Первый день — спать, второй — спать, третий — тоже спать. А потом уже можно будет валяться с Августом в своей кровати и чесать Шишу мохнатое пузико. Потом закончу картину по номерам и... и всё.

Я весь день перебирала, что буду делать, когда выйду, но поняла, что я ничем не занимаюсь. Сижу дома, иногда вижусь с подругами. Август большую часть времени пропадает на работе или заброшках, а я их не особо люблю.

Пиздец.

Осознание ударило с такой силой, что радость от выписки на время перечеркнуло.

Получается, выходя отсюда, я возвращаюсь в ту же пустоту, которую избегала, сидя на таблетках. Замкнутый круг в серости бесконечно одинаковых дней.

Просто к ней добавляется вина трёх месяцев перед Августом, его ожиданий и постоянного немого вопроса: «Исправилась?»

На вечернем кидании картонок я не выдержала и всё же выпалила Жене:

— Чем ты занимался до того, как сюда попасть?

Он посмотрел на меня как на дуру.

— Чем занимался? Хз. Ничем, — он пригладил волосы назад. — Тусуюсь с кентами, играю в игры, в интернете сижу. Точнее, до синтетики. А потом уже только это и было, — он скинул карту. — Что за внезапный интерес?

— Да так. Думаю, чем я буду заниматься, но нихера не придумывается.

Женя хмыкнул.

— Придумаешь. А пока вот тебе +2, думай на здоровье.

Я забрала две карты. Может, Женя и прав, как и Лена: стоит сделать шаг, даже если он ведёт к дивану и сериалам.

Главное — не делать шаг в сторону протоптанной дорожки. Это было единственное правило, которое я поставила себе в начале этого месяца.

Уже в конце мая на последней терапии у Антонова я осмелилась высказать свои мысли по поводу страха не оправдать надежд.

— Мне не страшен срыв настолько, насколько возвращение к той жизни, которая у меня была до всего. Она кажется такой пустой.

Он не стал убеждать, что жизнь прекрасна, вместо этого задал вопрос:

— А что, несмотря на трудные времена, было ценного в той жизни?

Я закрыла глаза, перебирая воспоминания. Вспомнила, как мы с Августом после его смены пили вино на балконе, я танцевала, а он просто смотрел и улыбался.

Как мы забрали с улицы маленького Шиша, и как он со страху порвал занавески на кухне, а Август ещё неделю ворчал на меня и просил перевоспитать кота.

— Всякие мелочи, — тихо сказала я, теребя фенечку на руке.

Антонов отложил ручку и откинулся в кресле. С него быстро сползла маска врача. Он вздохнул и, смотря на фоторамку на столе, сказал:

— Самые ценные вещи часто собраны из мелочей. Что тебе мешает замечать их сейчас?

Я заправила волосы за уши.

— Не знаю. Они и правда кажутся ничтожными на фоне всего этого... — я кивнула на график, висящий на стене.

— На фоне работы над собой? — он слегка улыбнулся. — Но я тебя понимаю. Иногда надо закончить один этап, чтобы увидеть ценность другого.

Философ хуев.

Нет чтобы нормально сказать, надо задвигать речи об этапах. А я уж начала думать, что он простой мужик.

Я молча кивнула и уставилась в окно. Сказать было нечего, да и незачем. Антонов, видимо, счёл мой кивок за ответ и приступил к делу.

— Итак, Кира. Комиссия назначена на понедельник. Ты главное не волнуйся и отвечай честно.

Отвечай честно.

Ага, как же.

Если бы я честно отвечала на вопросы врачей, то была бы не в рехабе, а возможно в остром отделении психушки.

— Я поняла, — выдохнула я.

Антонов кивнул и отвлёкся на компьютер, явно намекая, что разговор закончен.

В воскресенье приехал Август.

Последнее «свидание» перед комиссией ощущалось странно. Я даже не находила слова, чтобы описать это чувство.

Мы никогда не расставались надолго, кроме моих отлётов в больницы... И вроде бы все нормальные люди в такие моменты скучают. Долгая разлука, все дела. Но я даже видимость того, что «скучаю», сделать не могу. У меня будто бы отсутствует такая функция, как «скучать» о ком‑то.

Он, как обычно, ждал меня на первом этаже, нервно ходя из стороны в сторону около автомата с кофе. Увидев меня, привычно широко улыбнулся. Мы обнялись и пошли на улицу.

С самого детства, когда мать таскала меня по гостям, я выслушивала трендёж от каких‑то родственников по десятому колену, как они скучали, — и не важно, что виделись мы, когда я даже разговаривать не умела. Каждый раз мне приходилось натягивать улыбку до ушей, говоря стандартные речи: «Ой, тётя, я так скучала», — хотя даже не знала, как её зовут.

Дебилизм.

Сначала я думала, что эта способность как‑то с возрастом приобретается, но нет. Неспособность чувствовать тоску по людям — признак низкого эмоционального интеллекта. Так было написано в книге по психологии, которую я пару дней назад закончила читать.

— Всё хорошо? — спросил он, сжимая мою руку.

— Да. А ты? Как работа?

— Да в порядке. Работа как обычно: все вокруг дохнут, а я единственный, видимо, кто может помочь запечатлеть мёртвого на памятнике, — хмыкнул он под нос.

Мы прошли вдоль тропинки. Дойдя до лавочки, я присела. Август остался стоять, снял рюкзак. Я пыталась заглянуть внутрь, чтобы понять, что он там ищет, но Август отворачивался и злобно фыркал: «Не смотри!»

Наконец он вытащил что‑то и быстро убрал за спину.

— В какой руке? — улыбнулся он.

— Ну, Август, мне же не пять, — я ударила кроссовком его носок.

— Ну давай.

— Пусть будет в правой, — я кивнула на руку.

— Та-дам!

Август с победной улыбкой протянул мне... что это, блять?

— Кто это? — смутилась я.

— Хуй знает, но выглядит мило, нет?

Я взяла мягкую игрушку и покрутила в руках. Нам потребовалось минут десять, чтобы прийти к выводу, что это придурковатый лемур.

— Где ты его достал?

— Мимо ларька проходил, увидел, решил взять, чтобы поднять тебе настроение, — он сел рядом.

Я вертела лемура в руках, пока Август, чуть наклонившись вперёд, наблюдал за моими движениями. Я украдкой ловила его выражение лица — такое спокойное... Он ждал, что я наконец скажу своё мнение: понравилось или нет. Но вслух такое он не спросит. Будет до талого наблюдать за мной, ожидая ответа.

Вся неспособность Августа выражать открыто эмоции сводилась к таким простым жестам: подарить игрушку, сводить в парк аттракционов, приготовить завтрак... Для него это была самая искренняя форма любви — молчаливая.

— Спасибо, — сказала я, кладя игрушку на колени. — Он... забавный.

Плечи Августа едва заметно опустились. Прозвучал тихий вздох облегчения. Миссия «поднять настроение» выполнена.

Мы ещё немного посидели, я рассказала про комиссию, на что он выдал своё коронное: «Знаю».

— Тогда в обед тебя заберу, и поедем домой, — сказал он, убирая прядь с моего лица.

Мы разошлись у дверей больницы. Август на прощание поцеловал меня в лоб и ушёл к мотоциклу. Я постояла пару минут, смотря, как его фигура отдаляется.

Когда я поднималась в палату, то держала лемура за хвост. Его глупая морда билась о моё бедро при каждом шаге.

Остаток воскресенья и половину понедельника до комиссии я провела в каком‑то подвешенном состоянии. Планы не строились, волнения не было. Я делала все те же вещи, что и три месяца до этого: ела, ходила на процедуры и тупила в потолок.

Всё вокруг оставалось таким же, но каждое моё действие сопровождалось метафорическим ярлыком «последний раз». Последний раз ем ебейшую запеканку, последний раз играю с Женей в «Уно», последняя ночь в больничной кровати.

Утром в понедельник я проснулась раньше, чем медсестра сказала свою зазубренную фразу: «Доброе утро. Пора вставать и начинать день». В этот раз я сама себе сказала это и даже не добавила к ней слово «ебучий».

Я собрала свои скромные пожитки в спортивную сумку, с которой приехала: книга, блокнот, футболка со штанами, а лемура положила сверху.

Комиссия оказалась делом достаточно быстрым. Трое людей в халатах, двое из которых мне незнакомы, и Антонов сидели за столом. Вопросы ничем не отличались от тех, что задавала Светлана Игоревна на терапиях. Но всё же были и новенькие. Я отвечала коротко и быстро, не задумываясь: «Да, осознаю риски», «Да, планы есть» (нет), «Буду наблюдаться».

Врачи переглянулись, затем Антонов высказал свой вердикт по поводу динамики лечения. Его слова проплывали мимо, как облака за окном. Я смотрела не на них, а на блик света на полу. Он медленно полз по линолеуму с причудливым геометрическим узором. Через полчаса он поднимется выше, а я поеду домой.

Старшая тётка из комиссии задала последний вопрос:

— Что для вас стало главным результатом этих трёх месяцев?

Я подняла на неё взгляд. Хотелось спиздануть что‑то умное — про инсайты, которые я вынесла, находясь здесь, — но язык выдал другое.

— То, что я прошла до конца, — сказала я просто. — Раньше бы не смогла.

Услышав то, что она хотела, женщина склонила голову:

— Комиссия считает курс реабилитации завершённым успешно. Поздравляем.

Антонов кивнул мне и улыбнулся:

— Удачи, Кира.

Я вышла из кабинета в коридор. Было ощущение, будто я только что сдала сложный экзамен, к которому готовилась три месяца без перерыва, и теперь не знала, что делать со свободой, которую он дал.

Оказывается, свобода для меня — это не праздник, а скорее ответственность. Груз, который лёг на мои плечи сразу, как только прозвучало заветное слово «выписка».

Я дошла до своей уже наполовину пустой палаты. Будто меня здесь и не было. Сумка всё так же стояла у кровати. Я закинула её на плечо, в последний раз оглядела голубые стены, тумбочку, вид на забор. Никакой тоски по времени здесь я ощущать точно не буду и слава богу.

На улице у забора уже ждал Август. Он стоял, опершись о мотоцикл, и курил, смотря куда‑то вперёд. Услышав мои шаги, обернулся. Мы быстро обнялись, затем он выкинул бычок и забрал сумку.

— Поехали? — спросил он, подавая мне шлем.

— Поехали.