Апрель

Всю неделю я хорошо делала вид, что встаю на истинный путь исправления. День перед свиданием прошёл как в тумане, на автоматизме: подъём, завтрак, группа.

Светлана Игоревна часто говорила про «осознанный выбор», пока я пялилась в окно, и думала, что единственный осознанный выбор за месяц — это решить, какую ложь сказать первой.

За ужином мы общались с Леной о местной флоре и фауне. Она рассказала, что не первый раз лежит в этой ребе, поэтому знает чуть ли не всех — начиная от врачей, заканчивая знакомыми пациентами.

Так догадка по поводу Жени окончательно закрепилась: он сидел на синтетике два года, пока его родители не сдали в больничку. Ему тогда было девятнадцать или около того.

— А Валя, — тихо говорила Лена, ковыряя котлету, — у неё бывший муж богатый, но развелись, дети выросли, и она осталась одна. Короче, запила от одиночества. Это её третий заезд сюда, и, видимо, не последний.

Слушая рассказы Лены, я ловила себя на мысли, что это как смотреть документалку про исчезающие виды животных. Все такие разные, но обречённые на вымирание в дикой природе. А рехаб — как заповедник, где ты под присмотром.

***

Утро субботы началось с процедур. Ни свет ни заря меня разбудила Ольга, зашедшая в палату и включившая свет.

— Встаём и спускаемся вниз.

Я, заспанная и злая, спустилась на первый этаж. Очередь в процедурный кабинет была небольшой. Быстро найдя Лену встала за ней, слушая, как тётка сзади фыркает и скрепит: «Совсем уже страх потеряли, новенькие».

Пока мы ждали, в холле послышалось мельтешение. Я выглянула из‑за угла: у регистратуры стоял крупный мужчина лет сорока. Его всего трясло, глаза безумные.

Видать, это тот самый героинщик, о котором шептались врачи вчера вечером.

По коридору разносился такой вой, что можно было подумать, будто кто‑то умирает. Но нет — мужика просто неистово ломало. Медсестра повела его в сторону лестницы, но тот резко остановился и заметался.

— Минуту... мне надо, — буркнул он и рванул в нашу сторону.

Он вбежал в первую попавшуюся дверь и закрылся. Через десять минут стало понятно, что выходить он не собирался. Нашли его быстро — в служебном туалете. Долбоёб пытался протиснутся в крошечную форточку лишь бы съебать. Получилось ли? Конечно нет. В это милипиздрическое окно максимум голубь протиснется. На что он надеялся?

Медбратья вывели его под руки, и тогда тот, понуро опустив голову, пошёл за сестрой. В какой‑то степени я прекрасно его понимала: любая дыра на волю кажется спасением, даже если за ней окажется тупик.

После процедур и завтрака я ушла в палату. Начала репетировать свои реплики и выражение лица перед зеркалом. Лёгкая усталость, в уголках губ — едва заметная улыбка. В этом деле главное — не переиграть. Август же не дурак.

Волосы уже слегка отрасли, и это жутко раздражало. Я взяла резинку у Лены и сделала низкий пучок. Несколько коротких прядей выбивались, придавая небрежность.

Нормально, и так сойдёт.

Когда время пришло, медсестра позвала меня в холл. Август уже ходил туда‑сюда у автомата с кофе. Увидев меня, он встрепенулся, на лице расцвела облегчённая широкая улыбка.

— Кир! — вырвалось у него.

Август двумя шагами преодолел расстояние между нами. Обнял меня так крепко, что у хрустнули позвонки. Я уткнулась носом в ворот его толстовки, вдохнула запах и прикрыла глаза.

Так спокойно и одновременно хуёво. От Августа пахло домом, а не больничной палатой и медикаментами.

— Привет, — пробормотала я ему в плечо и осторожно отстранилась.

Он держал меня за плечи, взгляд блуждал по моему лицу в поисках... в поисках чего? Улучшений? Окупаемости вложения?

— Ты... выглядишь гораздо лучше, — наконец выдавил он хрипловатым голосом.

«Да‑да, румянец на щеках, блеск в глазах, вся хуйня», — пронеслось в голове. Я лишь пожала плечами.

— Режим восстановила просто. И кормят сносно.

— Это главное, — он потрепал меня по голове, на что я сморщила нос. — Ладно, не буду портить твою люксовую причёску, уговорила, — Август пропустил смешок.

— Вот‑вот, а то я целых пять минут марафет наводила!

— Хорошо, — он поднял руки в знак поражения. — Может, прогуляемся? Я там лавочку приметил, пока шёл.

— Давай.

Мы вышли. Промозглый март быстро сменился относительно тёплым апрелем. Солнце било в глаза, я прищурилась, на что Август снял свои солнцезащитные очки и отдал мне.

— Надень.

Квадратные мне не идут, но ещё один луч солнца, бьющий в глаза, быстро дал понять, чтобы я не выебывалась. Теперь точно не ослепну.

Мы зашагали по дорожке, обходя клинику. Первое, что Август сделал, — взял меня за руку.

— Рассказывай, — начал он, периодически поглядывая на меня. — Не обижают?

— Говоришь так, будто мне девять и я пришла в новую школу, — фыркнула я. — Но нет. Тут не принято гнобить других, мы, наоборот, говорим о своих чувствах.

Я ожидала что угодно — от ироничной ухмылки до смешка, но нет. Он лишь посмотрел внимательно и сказал:

— И ты говоришь?

Хотелось сказать: «Говорю полную ерунду, лишь бы отстали», — но вместо этого выдала:

— Это сложно, но я пытаюсь.

Это была полуправда. Август крепче сжал мою руку в знак поддержки. В этом жесте было больше искренности, чем в выученных словах Светланы Игоревны. Это бесило, потому что обманывать Августа в этот момент вдруг стало мерзко.

— А у тебя какие новости? — спросила я чтобы перевести тему. — Как Шишик?

Он оживился и начал рассказывать — и про то, что кот научился открывать двери, прыгая на ручку. Как он недавно лежал на рельсах с новым другом Яриком, как делал новый портрет. И, конечно же, про детский дом упомянуть не забыл.

Я была рада, что Август навещает директрису и всё такое, но вот эти истории о сопливых детях я слушать не любила. Он это знал, поэтому рассказывал вкратце, не вдаваясь в подробности. Хорошо, что не спрашивал, не хочу ли я как‑нибудь с ним поехать, — и на том спасибо.

— Слушай, — он остановился и повернулся ко мне, — может, тебе чего привезти в следующий раз? Ты что хочешь?

Я задумалась.

Что я хочу? Ничего, кроме свободы, но это и так было очевидно.

— М‑м, не знаю. Клубнику? Если найдёшь кисло‑сладкую.

Август тут же достал телефон и начал печатать список в заметки.

— Отлично. Что ещё?

— Шоколадный коктейль. Но только не тот литровый, а маленький, с трубочкой. Он вкуснее.

Я заглянула в его телефон. На экране красовался заголовок «Купить любимой». Это было так... по‑детски мило, что ли. Будто если он что‑то забудет, то произойдёт что‑то ужасное: мир схлопнется или нас поглотит чёрная дыра.

— Привезу, — пообещал он, убирая телефон в карман.

Мы посидели на лавочке ещё немного, а как только часы посещения подошли к концу, вернулись назад в больницу. У входа Август снова обнял меня так, будто старался максимально подробно запечатлеть этот момент в мышечной памяти до следующей встречи.

— Ещё немного, — прошептал он на ухо, — всё будет хорошо. Я уверен, что в этот раз всё будет иначе, — он поцеловал меня в макушку. — Я люблю тебя.

— Надеюсь, — выдохнула я, отпуская его. — И я тебя.

***

На ужин Лена не пришла, поэтому я ела запеканку в гордом одиночестве. Вот что‑что, а поварихе второй смены я руки была готова целовать и в ноги падать, если потребуется. Даже моя мать такую ебейшую запеканку за всю жизнь не готовила.

Кстати, о матери... Интересно, Август рассказал ей, где я?

Скорее всего, нет. Он же не дурак. Если бы мать узнала, то первая бы примчалась сюда с истерикой и вопросами: «Да как ты могла? Позорище!». Она не знала о моих похождениях и лежаниях в рехабах.

В принципе, после того как я съехала, она вообще ничего обо мне не знала. Общались мы с детства как‑то нехотя. У меня никогда не было той самой материнской любви. Я это спихивала на безотцовщину. По‑моему, тот ушёл из семьи, когда мне было три или около того. По рассказам матери, отец много пил, тусил в клубах и баловался травкой. Это получается, образ жизни по наследству передался? Хотя я не уверена, что это именно так работает.

Больше меня удручало не то, что я росла без отца, а то, что Август ладил с моей матерью лучше, чем я. Будто он её сын, а я — непутёвая невестка.

Я познакомила их спустя полгода, как мы встречались, когда мать ни с того ни с сего решила пригласить меня на ужин. Без понятия, что её тогда дёрнуло — может, знакомые нашептали, что дочь повзрослела и живёт не бог весть с кем.

Она тогда приготовила мясо по‑французски, которое я терпеть не могла, накрыла стол. Салфеточка в салфеточке, вилочка к тарелочке — и всё в таком духе. Показушница. Всё сделает, лишь бы о ней плохо не подумали.

Август тогда надоумил меня зайти в цветочный и выбрать симпатичный букет, а сам ушёл за тортиком в соседнюю кондитерскую. Стоя у витрины я боролась с желанием взять цветы, на которые у матери аллергия, но передумала.

А жаль.

Мать с радостью приняла все подарки от Августа (которого позже она любила называть зятем). Её взгляд потеплел на пару градусов, когда он аккуратно снял обувь на коврике и задвинул под обувницу.

За ужином они разговорились о работе, о службе Августа и прочей хуйне. Я чувствовала себя третьей лишней, поэтому молча пила чай и мечтала поскорее поехать домой.

— У тебя замечательный молодой человек, — она стояла, мыла посуду, пока Август выскочил на пять минут покурить, — такой ответственный, сразу видно — из хорошей семьи.

Любой комплимент в его сторону моментально кидал камень в мой огород.

— Я в курсе, — безэмоционально ответила я, вытирая тарелку.

Она окинула меня оценивающим взглядом и цокнула:

— Ты бы хоть причёску в порядок привела, приоделась, а то как подросток выглядишь!

Я тогда была одета в джинсы с дырками и худак Августа. В этом я чувствовала себя собой, но в глазах матери оставалась неудачницей.

После того ужина она звонила ему чаще, чем мне. Спрашивала советы по поводу сломанной стиралки или плохой картинки телевизора. Август ехал и чинил, я же отказывалась ехать с ним.

Мне она звонила — дай бог раз в два месяца — и задавала стандартный набор вопросов: «Как дела? Как Август? Деньги нужны?». Я отвечала односложно, потому что в её тоне читалось: «Не говори ничего лишнего, я не хочу вникать».

Я заедала все свои проблемы таблетками, которые выписывал психиатр, но после того, как переехала, я перестала к нему ходить. Рецепт просрочился, и аптеки уже не выдавали нужные колёса. Идти снова я не хотела, да и деньги на мозгоправов резко стало жалко.

Тогда я нашла другой способ достать то, что мне нужно, — барыга. С ним меня случайно свела знакомая, которая тоже периодически баловалась таблетками или чем покрепче. Она эту тягу объясняла не зависимостью, а желанием держать себя в форме, то есть худеть. Впрочем, не мне её судить. Моё объяснение было куда проще, хоть я никому его не озвучивала, кроме себя: мне было одиноко.

Колёса хотя бы заполняли эту дыру, делая её менее заметной. Одна таблетка — и тебе становится спокойнее; четыре — и мир вообще выключается, не имеет никакого смысла. Все раздражители резко куда‑то испаряются, цвета становятся ярче и иногда плывут.

Первое время Август думал, что я принимаю успокоительное. Я стала спокойнее, отстранённее, и он думал, что это нормально. И был прав какое‑то время, пока лечение не превратилось в зависимость.

В палате я долго рассматривала себя в зеркале в попытке понять: «Кто я без наркотиков?» Светлана Игоревна несколько раз задавала такой вопрос во время групповой терапии на что я всегда мысленно посылала её нахуй.

Ответ был очевиден: никто. Бесформенная субстанция в оболочке человека. Глядя на ясные глаза в зеркале, думала: может, это и есть ответ? Я — это я. Неудачница по жизни, дочь, разочаровавшая свою мать. Девушка, которой повезло с парнем, но которой не хватало ума это ценить. Человек, который выбрал самый простой и одновременно подлый способ не чувствовать разъедающую внутри боль. И теперь сидел в четырёх стенах, разговаривая сама с собой.

Тогда это не «никто», а самое что ни на есть «нечто». Плоть, которая дрожала от ломки и которая сейчас отчаянно скучала по плывущему вокруг миру, чтобы снова стать «никем». В этом весь парадокс. Колёса делали меня ничего не желающим призраком. А трезвость возвращала к этому «нечто» — к Кире, которая очень остро реагировала на всё и не знала, что с этим делать. Выходит, что зависимость — это не побег от себя. А побег от необходимости быть ранимой, злой и неуклюжей сущностью.

Я глубоко вздохнула и отвернулась от зеркала. Новые мысли изрядно выматывали не только голову, но и тело.

В этот момент в дверь постучали.

— Кир, не спишь? — прозвучал голос Лены.

— Нет, заходи.

Лена заглянула в комнату, одетая в большую плюшевую пижаму‑кигуруми. Хвост дракона забавно волочился по полу.

— Не хочешь с нами в общей комнате фильм посмотреть? «Дневник баскетболиста» выбрали.

М‑м‑м, фильм про спортсмена? Звучало так же увлекательно, как наблюдать за высыханием краски во дворе. С другой стороны, сидеть тут одной, путаясь в мыслях, было ещё хуже.

— А почему именно этот? — поинтересовалась я, накидывая кофту.

— Женя выбрал, — она пожала плечами. — Сказал, мотивирующий, а остальные за компанию подтянулись. Пойдём, медсестра обещала попкорн разогреть.

— Пойдём‑пойдём, — вздохнула я.

Мы прошли в общую комнату, где уже сидели Женя, Валя и ещё несколько пациентов. Медсестра принесла большую миску попкорна, налила всем чай и включила фильм. Телевизор был большой, со Smart TV. Будто весь бюджет больницы ушёл на него. Всё было прям по‑домашнему: никто не говорил о проблемах или чувствах, наоборот, сидели молча, иногда перекидываясь догадками по поводу сюжета.

Я устроилась в углу диванчика, поджав ноги. Фильм оказался не столько про спорт, сколько про парня, который из‑за глупости теряет друзей, рушит отношения с семьёй и продаёт медаль ради дозы. Лежит в рехабе, прям как мы, но в конце концов находит силы завязать.

«Вот такая поучительная сказка», — подумала я про себя.

Ребята ещё полчаса болтали о сюжете и сакральных смыслах фильма, пока я молча слушала их, не желая вставлять пять копеек своим противоположным мнением.

Когда все расходились, Лена остановила меня.

— Погоди, Кир, я кое‑что тебе отдать хотела.

Она сунула руку в карман и достала цветную фенечку с простым узором.

— Держи. Я сегодня во время ужина её доделала.

— Зачем? — я взяла подгон и покрутила его в руках.

— Чтобы ты помнила, что не одна тут была. И что... — она запнулась, но, подобрав слова, продолжила: — И что отсюда выходят нормальным человеком.

— Звучит так, будто ты на тот свет собираешься, — я цокнула на её пафосную речь.

— Ну на тот точно не ближайшие лет сорок, — она хихикнула. — Меня выписывают через неделю.

Я посмотрела сначала на неё, потом на фенечку. Заметила, что на запястье Лены красуется точно такой же браслет. Я попыталась завязать его сама, но не получалось; тогда Лена решила помочь.

Пока она делала петельку, я решила задать вопрос, который крутился на языке.

— И что будешь делать?

Она пожала плечами.

— Не знаю. Попробую жить заново. Не хочу снова тут сидеть, это точно, — завязав браслет, она посмотрела мне в глаза. — Ты тоже держись, ладно? Сильно не загоняйся. Иногда всё проще, чем кажется на самом деле.

— Думаешь?

— Да. Ты делай следующий шаг, даже если не знаешь, куда он тебя приведёт.

Она коротко обняла меня и пошла в свою палату. Такая простая и банальная мысль... Уверенность Лены невольно передавалась и мне. Может, и правда всё начинается не с грандиозных прозрений, а с маленького «не хочу».

Фенечка сидела на запястье туго, напоминая о себе при каждом повороте кисти.

«Делай следующий шаг, даже если не знаешь, куда он ведёт».

Получается, мой следующий шаг был пойти в комнату и лечь наконец‑то спать. А уже завтра пойти на групповую сессию и сказать что‑нибудь не для галочки, а чтобы посмотреть, что будет. От одной мысли становилось тошно. Но страх перед возвращением сюда начинал перевешивать.