Март

Приёмный покой рехаба буквально блестел от чистоты: тут тебе ни замызганного в разводах линолеума, ни духоты в помещении — везде же кондиционеры. Сектор частный, к тому же охраняемый...

Хреново: сбежать не получится, даже если очень сильно захотеть. Август в этот раз решил не экономить на моём заточении.

На стойке администрации девушка сунула пластиковый конверт, приказав сложить в него всё, что представляет опасность. Я вырвала конверт из рук Августа, и стала вываливать содержимое из карманов и сумки. В пластик полетели шнурки, телефон, помада и даже пачка сигарет, которые я стащила утром у него же.

После этого она придвинула бумагу и ручку:

— Распишитесь вот здесь, — монотонно сказала девушка указывая на галочки. — Вы соглашаетесь с правилами центра: соблюдать порядок, не покидать территорию.

Я пропускала мимо ушей уже знакомые речи и, не задумываясь, выводила округлые завитки напротив пунктов. Когда закончила, женщина дала листок Августу. После ещё сотни, по ощущениям, бумажек мы сели на диван в ожидании врача.

Хотелось плакать, умолять Августа сейчас же забрать бумаги и уехать домой. Но вместо этого я сидела, уставившись в стену, не в силах что‑либо сказать. Только думала: зачем согласилась на это снова? Зачем? Может, потому что он попросил? Не знаю.

Каждый день, когда Август смотрел на меня, в его глазах читалась немая просьба: «Давай попробуем ещё раз».

Сколько таких разов было? Три? Четыре? Не помню. Память в последнее время конкретно так меня подводила...

Я украдкой глянула в сторону. Август рассматривал узоры на ламинате, нервно дёргая ногой. Его лицо не выражало никаких эмоций — впрочем, как и всегда. Со стороны могло показаться, что он — концентрат спокойствия, но я‑то знаю, что это не так.

Может, он думал, что это и правда в последний раз? Тогда, лёжа на качелях, я согласилась не потому, что внезапно что‑то осознала. А потому, что это было проще, чем смотреть, как надежда в его глазах медленно умирает, пока я обманываю и Августа, и себя. Проще  было отсидеть три месяца здесь, чем видеть, как он из последних сил пытается удержать меня на краю.

И даже не смотря на всё говно, я знала: Август не бросит меня, даже если ничего не получится. В этом его проблема. Такой синдром спасателя крепче любых таблеток. Он будет терпеть, надеяться и верить, даже когда я сама в себя не верю.

Мазохист, вот кто он.

В этот момент как раз подошёл врач средних лет с дебильными усами. Вот есть же мужчины, которым идёт растительность на лице, а этому совершенно нет. У него ещё глаза впалые.

Жутко.

— Семёнова? — улыбнулся он, поправляя папку.

Я кивнула.

— Я ваш лечащий врач, Михаил Антонов. Пройдёмте?

В моменте к горлу подступила желчь. Я сглотнула позыв и медленно поднялась с дивана. Август поднялся следом, но Антонов остановил его и попросил остаться за дверью. Я заметила, как плечи Августа напряглись. Он терпеть не мог терять контроль, особенно надо мной, но всё же коротко кивнул и сел обратно.

В кабинете вместо лекарств пахло можжевельником. Я уселась в глубокое мягкое кресло и выдохнула.

Провалиться бы в него и не вылезать...

Антонов разложил перед собой мою будущую медицинскую карту. Я фыркнула  под нос.

В госухе она была потолще.

— Итак, Кира, — начал он, складывая руки в замок. — Ваш молодой человек описал мне историю болезни, но я хочу задать уточняющие вопросы.

— Попробуйте.

— Вы проходили несколько курсов в государственной наркологии. Как думаете, почему результат не закрепился?

Я безразлично пожала плечами, уставившись на свои руки. На костяшке  правой руки красовался синяк. Не помню откуда.

— Потому что там всем плевать.

Антонов даже не моргнул, лишь сделал быструю пометку для себя. Наверное, что‑то вроде «Отрицание, резистентность».

— Мне жаль, что прошлый опыт оставил у вас такие впечатления. Но спешу обрадовать: у нас совершенно другой подход. Не просто детокс и общие лекции, а индивидуальная терапия, работа в малых группах. Наша цель — не просто вылечить тебя, но и докопаться до истины.

Истины. Какая, нахер, истина? Жизнь скучна и однообразна — вот и всё. Всё вокруг серое, хмурое, а под той же лирикой мир быстро приобретает краски.

— Какая, по‑вашему, может быть истина? — спросил он.

— Все вокруг считают меня наркоманкой, а вы врач, которого такие, как я, кормят. Уверена, чтобы закинуть меня сюда, Августу пришлось отвалить не маленькую сумму,  — я скрестила руки на груди. — Это всё? Можно в палату?

Он проигнорировал колкости и снова записал. Наверно, это было «агрессия, сопротивление» или что‑то подобное.

— Хорошо, не буду давить. У нас будет достаточно времени, чтобы обсудить это.

Антонов пересказал распорядок дня: подъём, завтрак, индивидуальная терапия, групповая, ещё какая‑то хуйня, ужин и отбой. Свидания по выходным, и то, когда разрешат.

— Всё понятно?

— Ага, — сказала я, уже вставая. — Прям как в армии. Жаль, что стрелять не научите.

Антонов даже не улыбнулся.

Профессионал хренов.

— Вас проводят.

Выйдя из кабинета, меня уже ждала медсестра. Я последний раз бросила на Августа злобный взгляд и последовала вглубь коридора.

Сукин сын, вот кто он.

Сделал дело — гуляй смело. Сейчас он поедет домой отдыхать в уютной кровати с котом, а я буду лежать на больничной койке в комнате с голубыми стенами.

Медсестра прикрыла дверь в палату и ушла по своим делам, давая мне освоиться. Комнатка оказалась двухместная, чистая. На тумбочке у кровати лежал блокнот с надписью «дневник чувств».

Детский сад!

Я с размаху швырнула его в стену; тот с характерным хлопком шлепнулся на пол.

И чем себя занять здесь? Ни телефона, ни плеера с музыкой. Не рехаб, а дурка какая‑то. Могли бы хоть ради приличия раскраски дать, не знаю.

Я заглянула в тумбочку — внутри лежали лишь пара книг по психологии зависимых.

Не густо...

Через какое‑то время та же медсестра, представившись Ольгой, постучала в дверь и, не дожидаясь ответа, аккуратно заглянула внутрь.

— Кира, ужин через полчаса в столовой на первом этаже. Если не хочешь идти, скажи, я принесу сюда, но лучше выйти, освоиться, — голос мягкий, от чего бесит ещё сильнее.

— Спущусь.

Столовая оказалась не столовой вовсе, а чем‑то вроде кафе. Деревянные столики, мягкие стулья. Всего в помещении человек пятнадцать, может, чуть больше. Кто‑то ест, кто‑то тихо болтает за столиками по двое‑трое. Нет никакого общего угнетения, как в госухе.

Я выбрала свободный стол в углу у окна. Ольга быстро принесла мне... меню?

Прям пятизвёздочный отель.

Куриный суп с гренками, салат, запечённый картофель с рыбой.

А где же «жри что дают и не выебывайся»? Ну ладно.

Я ткнула на суп.

— Отличный выбор, — одобрила медсестра.

Лёгкий бульон с курицей и укропом оказался сносным. Половина тарелки залетела как за милую душу, а потом мне резко стало тревожно, и никакой кусок дальше в горло не лез.

Отодвинув тарелку я пару минут наблюдала за людьми вокруг. Интересно, какие у них проблемы? Наркоманов и алкоголиков, например, сразу видно, а что насчёт лудоманов? Или они не лежат в рехабах?

Будет о чём подумать на досуге.

— Не понравилось? — спросила Ольга, проходя мимо.

— Наелась.

— Хорошо. Завтрак в восемь, перед этим поднимут сдать анализы.

Я кивнула и вернулась в комнату. На улице уже начало смеркаться. Свет от фонарного столба за забором отбрасывал длинные тени деревьев на голубые стены. Выглядело ещё более депрессивно.

Каждый раз, оказываясь в больницах, становилось неуютно. Ещё в первый раз я поняла, что помимо аптечной зависимости у меня есть ещё и зависимость от гаджетов и фонового шума. Без последнего я заснуть не могу, как ни пытайся.

В тишине в голову всегда лезли много мыслей, которые ты пережёвываешь до самого утра. Снова и снова прокручиваешь ситуации, которые были в прошлом, загоняешься о будущем, вгоняя себя в экзистенциальный ужас.

Ближе к десяти заныла спина, потом голова. Это не совсем боль, скорее ощущение, будто твой мозг раздувается и упирается в стенки черепа.

Я встала, походила по палате — не помогло. Потом устроилась на краю кровати. Сглатывая слюну, думала только об одном: начинается.

В комнате была кнопка вызова — я нажала на неё, и ко мне пришла дежурная сестра.

— Плохо?

— Мутит и голова болит.

Она хмыкнула и ушла. Вернулась с таблеткой и стаканом воды.

— Держи, полегчает.

Я выпила, не глядя. Через минут двадцать симптомы начали отступать, сменяясь слабостью. Вот только внутренняя дрожь никуда не ушла.

Я уставилась в потолок. Сраная тишина давила на уши. Тут тебе ни мурчания Шиша под ухом, ни телевизора, ни мордобоя алкашей за окном.

Абсолютное нихуя.

Тут‑то мысли и полезли. Сначала про Августа, потом про то, что будет завтра. И послезавтра. Через месяц. Терапия и разговоры про «дышите глубже, Кира, что вы чувствуете? Гнев? Почему?».

Я повернулась на бок, прижимаясь лбом к прохладной стене. Хотелось плакать, но слёзы не шли. Вместо этого было только ноющее чувство вины и каша из мыслей в голове.

Спать было вроде рано, но от лекарства хочешь не хочешь всё равно тянуло в сон. Я боролась с этим желанием, но через время таки провалилась в какой‑то короткий полубред. Просыпалась каждый час от того, что дёргалась нога или от звуков шагов в коридоре.

В часа четыре я окончательно проснулась. Дрожь в теле усилилась. Я обхватила, обхватив колени руками как эмбрион. Пустота в голове смешалась со страхом — непонятно чего. Просто страшно. Как в детстве, когда просыпаешься среди ночи от кошмара: вокруг темнота, и тебе кажется, что в углу кто‑то есть и смотрит на тебя.

Пролежала я так, наверно, с полчаса, глядя в окно. До подъёма оставалось часа два.

Ждала, когда окончательно наступит утро. В коридоре загорится свет, зазвучат голоса медсестёр, произойдёт пересменка и начнётся этот долгий бессмысленный день, который надо пережить — как и все следующие семьдесят девять.

Распорядок дня оказался жёстче, чем я ожидала. В госухе всегда был бардак: подъём можно было пару раз проспать, завтрак — если успел, то перед тобой будет холодная субстанция с комочками, именуемая кашей. А тут всё чётко: ровно в семь включался свет в коридоре и звучал спокойный женский голос:

«Доброе утро. Пора вставать и начинать этот день».

Через неделю я уже могла повторить эту фразу за медсестрой синхронно:

«Доброе утро. Пора вставать и начинать этот ебучий день».

В восемь всех гнали на завтрак. Овсянка с ягодами, йогурт, бутерброд с колбасой и сыром. На вкус — слегка пресное и диетическое, как говорили, «для восстановления микрофлоры».

Я ковыряла ложкой содержимое тарелки, наблюдая за другими.

За соседним столом сидела женщина лет сорока — она часто плакала, утирая опухшие глаза салфеткой. Алкоголичка, наверное. За ней — парень плюс‑минус моего возраста с растрёпанными волосами и небрежной щетиной. Взгляд пустой. На синтетике сидел — сто процентов.

Ольга снова подошла ко мне, смотря на почти нетронутую еду. Её дружелюбный голос действовал на нервы.

— Что‑то не так? — поинтересовалась она.

— Не голодна, — фыркнула я.

— Постарайся съесть ещё что‑нибудь. Организму нужны силы.

Силы для чего? Чтобы с утра пораньше обсуждать проблемы в кругу таких же, как я?

Дурость.

После завтрака всегда была групповая терапия. Прям как в фильмах: небольшая комната со стульями по кругу. По центру сидела Светлана Игоревна — психолог. Такая худенькая и маленькая, в очках. Сессия начиналась со слов: «Сделайте вдох... выдох» — и ещё что‑то про «почувствуйте себя здесь и сейчас».

В первый раз она дала задание: назвать три чувства, которые мы испытываем прямо сейчас.

— Надежда, тревога... растерянность, — начала плаксивая женщина — Валентина, по‑моему.

— Злость, усталость, стыд, — монотонным голосом продолжил лохматый парень. Его звали Женя.

Когда очередь дошла до меня, заметила, как все уставились в мою сторону.

— Скука, раздражение, желание уехать домой.

Все молчали, и только Женя будто поддерживающе хмыкнул. Светлана Игоревна кивнула.

— Спасибо, Кира. Честность перед собой — это первый и самый главный шаг.

— Шаг к чему? — не удержалась я.

— К диалогу с самим собой, — снисходительно улыбнулась она.

У меня и так сутки напролёт диалог в черепной коробке — просто оппонент я сама, и мы обе хотим прибить друг друга.

После группы в коридоре меня догнала невысокая девушка со светлыми пучками.

— Привет. Вижу, ты новенькая. Я Лена.

— Круто, — отмахнулась я и пошла дальше по коридору до палаты. Лена зашагала рядом.

— Ты аптечная же? По глазам видно.

Я резко остановилась.

— По глазам? — нахмурилась.

— Ну да. У алкашей, например, мутный, у наркоманов — пустой. Вы как бы всё видите, но ни на чём фокусироваться не можете. Вот ты — второй вариант.

— Кира, — бросила я.

Лена победно улыбнулась своей правильной догадке.

— Жёстко, — выдохнула она. — Тут, кроме нас с тобой, ещё одна девчонка с таблетками, но её выписывают на следующей неделе. — она ненадолго замолчала, а затем продолжила: —Первые дни самые лютые, да? Ломка была уже?

— Ага, — я закатила глаза, вспоминая первые дни.

— Хочешь совет? Чтобы дни пролетали быстрее, есть одно главное правило — делай вид. Говори то, что от тебя хотят услышать. Кивай, поддакивай, изображай внезапное прозрение. Короче, создавай иллюзию работы — и время пройдёт быстрее. А бунтовать — себе дороже. Будешь на особом контроле у врачей: увеличат время пребывания или в изолятор отправят.

— Тут есть изолятор? Мы же не в дурке, — удивилась я.

— Ну, формально нет... Просто комната с мягким матрасом и камерами, за которыми следят сутки напролёт. Это прям для особо тяжких случаев. Меня, например, туда на второй день загребли, — она махнула рукой. — Не советую.

Совет Лены мне показался самым разумным, что я слышала за эти дни.

Индивидуальная терапия с Антоновым была хуже групповой пытки. Раз в два дня я приходила в его кабинет, садилась в кресло — и он задавал свои вопросы.

— Как твоё самочувствие?

— Нормально.

— Синдром отмены?

— Не замечаю.

Он смотрел на мои руки, которые я часто прятала в карманах кофты, но плечи всё равно выдавали напряг.

Антонов бегло проходился по бумагам и снова поднимал взгляд на меня.

— Я вижу, тебе тут непросто. Говорить о дискомфорте — нормально.

— Всё нормально, говорю же, — упёрлась я.

Он вздохнул, сделал пометку. Затем спросил:

— Ты ведёшь дневник чувств?

— Пытаюсь.

— Это хорошо. Расскажи, о чём ты думала сегодня утром перед завтраком?

Думала о том, что Август уже обшарил вдоль и поперёк мои социальные сети, личку в ВК и телеге. Пошарил по вещам и нычкам в поисках таблеток. Хорошо, что я их дома не держу долго. В ВК не обсуждаю, а в телеге есть запароленный твинк‑аккаунт, из которого я выхожу.

Пусть и дальше думает, что я не умею скрывать то, что его глаза не должны видеть.

— Ни о чём особо. Просто спала.

— Твоя защитная реакция понятна. Это распространённая проблема, но за ней часто скрывается боль, — констатировал он.

— За ней скрывается желание поскорее выйти отсюда, — поправила я. — Или чтобы меня наконец оставили в покое.

Каждый раз, когда Антонов что‑то записывал в свои бумажки, мне хотелось вырвать их из его рук и посмотреть, что же он там такое пишет. Какие прогнозы он ставит на моё «выздоровление».

***

Вечернее время было для меня самым скучным. После ужина всё что оставалось  — это идти в общий зал, где стоят книги «Исцеление внутреннего ребёнка», «Зависимость и я» и ещё парочка брошюр о вреде алкоголя и наркотиков.

Либо можно было погулять по территории или засесть в кружке по интересам. Правда, из интересов там не особо большой выбор: или плетёшь фенечки, или играешь в настольные игры.

Скукота неописуемая.

Из всего предоставленного я всегда выбирала свою палату: садилась на подоконник и болтала сама с собой или наблюдала за прохожими на улице. Размышляла, куда они идут, чем занимаются. Так, бабулька в ярко‑жёлтом берете для меня была продавщицей цветов в переходе; тучный мужчина в кожаной куртке, из‑под которой выглядывала сальная футболка, — охранником в ближайшем «Пётр&скй».

Иногда за забором проезжали машины. Я каждый день выбирала цвет и считала, сколько таких машин проедут до момента, как я уйду спать. Сегодня, например, это были зелёные. Две штуки.

Ещё я наблюдала за парочками, которым разрешили свидания. Они гуляли по территории, обнимались и целовались. Я смотрела на них и снова думала об Августе. Думает ли он обо мне сейчас? Должно быть, да. В прошлые разы, когда я приезжала из ребы, он чуть ли не в ноги падал, говоря, как рад, что я дома.

Я ни разу не видела, чтобы он плакал, но почему‑то уверена: если бы он мог, он бы это делал.

На вторую неделю физическое ощущение ломки окончательно прекратилось. Тошнота ушла, дрожь и бессонница — тоже. Вот только мир вокруг стал слишком уж ясным.

Я стала замечать всё: как дёргается веко у Валентины, как Светлана Игоревна поглаживает во время разговора своё запястье, когда говорит о каком‑нибудь «принятии». Даже как пахнет шампунь Жени — что‑то из разряда «Суровый мужицкий запах тайги, гель‑шампунь 10 в 1». И своё отражение в зеркале — бледное, слегка серое, с синяками под глазами, но чистое лицо. А я уже и забыла, как выглядит трезвость.

Ах, какая нудная и ничем не выделяющаяся личность. Одним словом — настоящая я. А та весёлая и готовая на всё Кира была всего лишь фантомом.

На одной из групповых терапий Светлана Игоревна как раз завела речь об «истинном я».

— Кто вы, когда вас не определяет ваша зависимость? — она обвела всех взглядом.

«Никто», — эхом пронеслось в голове. Но, вспомнив совет рядом сидящей Лены, сказала:

— Не знаю. Хотелось бы узнать.

Светлана Игоревна улыбнулась — в её глазах будто переключили тумблер: «Вот он, прогресс!» — скорее всего, подумала она.

Ну пусть думает.

Антонов на следующей встрече также отметил мою положительную динамику.

— Ты начала задавать верные вопросы внутри себя, Кира. Очень хорошо.

Я кивала, смотря мимо него. Слушала вполуха хвалебные речи, пока Антонов не заговорил о свиданиях.

— Если ближайшую неделю будет такая динамика, то твоему молодому человеку можно будет дать добро на посещения.

Сердце мгновенно пропустило удар. Я автоматически кивнула ещё раз, совершенно не вникая, что Антонов говорил после этого. Мысли закрутились, отсчитывая время. Всего каких‑то семь дней. Мне нужно было продержаться всего ничего — и я смогу наконец увидеть его.

Участвовать в клоунаде: изображать «озарение», кивать, когда надо, делать вид, что я понимаю род проблемы...

Им нужен прогресс? Да пожалуйста. Они его увидят — и тогда Антонов напишет в карте: «Пациентка идёт на контакт, наблюдается стабильная положительная динамика», — покажет кому‑то там, и ему дадут отмашку на выписку.

Я вышла из кабинета. Коридор уже не казался таким унылым, как в прошлый раз. Весь остаток дня я то и дело витала в облаках, представляя, как вернусь домой.

***

На группе я даже попробовала сказать про «страх перед будущим» — на что Светлана Игоревна, кажется, прослезилась от умиления. Лена, сидевшая рядом, незаметно ткнула меня коленом и показала палец вверх.

Кажись, работает.

Вечером того же дня я снова сидела на подоконнике, но уже не смотрела в окно. Вместо этого строила планы и придумывала, что скажу Августу, когда увижу его. Проговаривала вслух слова, которые скажу про «важность работы над собой». Тогда он увидит, что его старания, деньги и бесконечные усилия наконец дают плоды. И тогда можно будет осторожно, с грустью в голосе, начать говорить: «Мне тут помогают, но, если честно, я так устала. Хочу домой к тебе. Может, я смогу продолжить амбулаторно? Отмечаться в наркологичке, ходить к психологу раз в неделю?»

Он задумается, посмотрит на моё честное лицо — и согласится.

В моменте я даже почувствовала родные запахи: его одеколон, ягодный чай по утрам. Почти слышала фантомные урчания довольного Шиша. От этих простых радостей меня отделяла неделя.

Спать я ложилась в полной уверенности, что через недельки две после встречи меня выпишут, разрешив продолжить лечение амбулаторно.

Всё‑таки приятно, когда у тебя появляется осязаемая цель — как эта.

Но уже под утро меня начал терзать внутренний голос:

А если не заметит?

Если Август увидит ту же самую Киру, которая была в первый день приезда?

Если спросит что‑то, на что я не смогу дать чёткий ответ? Например: «Тебе правда тут помогают?»

Он по глазам поймёт, что я вру.

Я накрылась одеялом с головой, будто это могло как‑то изменить ситуацию.

«Конечно, помогают. Помогают», — повторяла я про себя. — «Я стала лучше, я всё поняла».

Но в глубине души — в пустоте, которую ничем не заполнить и находясь здесь, — я знала правду. Я не стала лучше и никогда не смогу. Всё, что я умею, — это притворяться. Это был единственный известный мне способ быстро получить желаемое в виде свободы.