III

С того дня Агний не возвращался домой. Одевался в платья высшего общества, пошитые Евдокией, и разговаривал с ней о красотах природы - она когда-то жила в деревне и многое могла припомнить и понять. Аскольд постоянно стремился провести с Агнием время, показывал ему звёзды в саду и из телескопа, рассказывал про созвездия, кометы и знаки зодиака, рассказывал про древних богов и сравнивал их с собой и остальными. И Агнию это сравнение показалось таким правильным, таким красивым, что он не удержался от того, чтобы попросить у Аскольда холст и немножко его времени, чтобы перед этим холстом постоять.
И получилось прекрасно. Аскольд на картине стоял в струящейся алой ткани, поднимал изящную руку без колец вверх. За его головой пылал золотой круг, а от него исходили солнечные лучи, играющие на складках одежды, на едва заметном рельефе рук, проскальзывающие между шёлковых нитей волос, которые как в жизни меняли цвет и сияли. Агний нарисовал даже клочки пыли, а самое главное - сдержанную улыбку и насмешливый взгляд, охватывающий всё.
Увидев готовую картину, персонаж её обомлел и улыбнулся несдержанно. Поднял руку вверх, будто в воду глядел или в зеркало. Захотелось даже поцеловать холст, но краска ещё не высохла, потому поцелуй в лоб достался художнику. А когда высохла, Аскольд повесил картину в центр стены своей комнаты, куда утром сочится золотой свет.
С того дня Агний получил вторую комнату - мастерскую, которая была необыкновенно пуста для такого дома. Стены и потолок её были белы, плоски, вместо мебели лишь всякие деревяшки, каменные кубики и инструменты для скульптур в углу свалены, чуть рядом разноразмерные холсты, а в середине мольберт с разными красками и растворителями. Много своего времени Агний проводил там. А Аскольд сам приходил к нему, вставал так, как ему угодно себя видеть, и Агний всё дотошно переносил. Иногда мальчик рисовал и Клавдия. Слуга был похож на кусочек глины, который можно поставить в любую, самую неудобную позу, раздеть, одеть, вылепить выражение лица. Вот только даже если улыбка была вылеплена искусно и правдиво, яркие глаза всё равно оставались грустными, как в жизни, так и на картинах.

Кисточка с аккуратностью археолога щекотала пока что белую стену. Агний сидел на коленях, пялился на едва цветнеющие мазки. Рядом Клавдий лежал в кучке неиспользуемых творческих материалов и пялился в стену напротив. Ту, в которой была белая дверь, искусная только снаружи.
- Клавдий.
- Да? - Слуга не повернул головы.
Впрочем для мальчика он уже не был слугой. За то время, что Клавдий был его натурщиком, они сблизились, и оказалось, что они совсем наравне. Только Агний знал больше о себе, чем о мире, а Клавдий о себе ничего не знал, зато знал всё-всё о других.
- Ты всегда такой подавленный, как будто пережил конец всего, что было тебе дорого. Что на самом деле случилось?
Клавдий омрачился ещё сильнее. - Можно сказать, так и было. Но это долгая история, которую нужно показывать. Я сделаю это позже, а то отвлечёшься, и вместо полей начнёшь рисовать моё горе.
И Агний загорелся интересом. Мазки его стали смелее - он будто пытался сделать что-то динамичное, чтобы заглушить своё горе ожидания.
- Клавдий.
- Да?
- Может есть что-то, что тебя утешает, помогает забыть?
- Я люблю мороженое.
- Тогда можешь пойти и сказать Аскольду, что я хочу мороженое сюда.
Клавдий кивнул, поднимаясь из груды материалов, будто на костылях. Дверь хлопнула, а поля-веники зашелестели на светлой картине мальчика, пока снова не прервались хлопком двери.
Аккуратным шагом вошла Евдокия, с удивлённым лицом оглядела любимые деревенские поля. Она присела рядом с Агнием на колени и положила на пол свою шляпу. И только увидев боковым зрением чёрный цвет, Агний повернул голову, чтобы удивиться и вздрогнуть.
- Привет. - Улыбнувшись мило, Евдокия помахала аккуратной ручкой. - Твои поля чудесны, ты как будто рисуешь их из моих рассказов!
- Так и есть. - Агний улыбался с лёгкой гордостью, не переставая сдабривать колоски красками.
- А вот здесь, - Евдокия ткнула на задний план. - Нарисуй того ненормального фермера, помнишь, я о нём тебе говорила? А рядом сарай! Горящий сарай! - Она не совсем адекватно засмеялась.
- Обычный сарай. Он же потом с фермером сгорел.
- А ты помнишь!
- Конечно. Я помню всё, о чём ты мне рассказывала.
И они начали творить вместе. Евдокия подсказывала, куда что будет лучше дорисовать, а когда Агний задумывался, сидя с подготовленной кисточкой в руках, подсказывала и как лучше сделать мазок. И не ошибалась.
Из-под их фантазий и рук вытек целый мирок. Поля, сараи и фермеры доходили только до не выпирающего дальше стены подоконника, а выше рисовалось небо. Над пшеничным полем оно было дневным и немножко облачным, а над кукурузным полем - ночным, потому что в этом окне темнело немножко раньше. Это окно окружали ярко светящиеся звёзды, похожие на украшение на шляпе Евдокии. Агнию приходилось вставать на подоконник, а потом просить Евдокию подсадить его на плечах, чтобы рисовать у самого потолка.
Когда они наконец закончили со второй стеной, Евдокия спустила Агния со своих плечей на свои руки, а после с небес на землю.
Агний сидел с немножко бестолковым лицом, оставив подсохшую кисточку на полу. Евдокия, не давая ему встать, упёрлась руками в пол по его бокам и немножко наклонилась.
- А ты помнишь ту историю про кукурузное поле?
- Как тут забыть. Всё было бы безумно мило, если бы не фермер.
- А ты когда-нибудь творил такое, как те ребята? - Евдокия наклонилась сильнее. В её блестящих земляных глазах читалось знание будущего ответа.
- Нет.
Агния ласково припечатали к полу, сняли с него шёлково-сатиновый винный пиджак, расстегнули пуговки-леденцы блестящей рубашки и снизу всю шелуху убрали.
Рукав чёрного платья проскользил по бледноватому плечу, и чёрная ткань оказалась там же, где и обёртка мальчика, и куда позднее упало готическое кружевное бельё.
Перед обнажённым художником теперь оказалось не менее обнажённое тело той, что мелькала на некоторых из его картин. Изящные изгибы, маленькие детали, всё это касалось не только взгляда, всё это не было больше сокровенно. Бледно-почвенные тени, тёмно-ягодные, как губы, вершины в двух центрах холмов груди целовали холодное, бледное и нетронутое тело. Пальцы скользили по клетке рёбер, прохлаждая её чуть меньше драгоценных колец. Прижавшись, Евдокия целовала крылья-кость, раскинувшиеся до плечиков, спускалась ниже до бледно-розовых вершин плоских холмиков, до вмятинки на животе. И хоть вся девушка была нежна и добродушна, Агнию было больно на каком-то нездешнем уровне, будто его пожирают, оставляя воронки.
- Евдокия... Евдокия, постой...
Но она была захвачена и не слышала, не представляла, что это может обернуться хоть каким-то вредом.
Только хлопок двери приостановил её и заставил поднять голову.
- Клава?..
Она тут же соскользнула с Агния в сторонку и прикрылась платьем, облачаясь в бельё, а после надела платье поверх. Но на неё никто не смотрел.
Клавдий бросил поднос с креманками мороженого на пол и бросился к приятелю. Он не стал лезть к голым душевным ранам, глядя на взмокшие ресницы, а подождал, пока Агний прикроет повреждения, и только тогда крепко обнял. Они сидели на полу не одну, не две, не десять минут.
Евдокия выскользнула из комнаты незаметно. Руки Клавдия соскользнули с плеч Агния только тогда, когда он понял, что мальчик опустошён так же, как и он сам.
Слуга неспешно подошёл к подносу, перевернул опрокинутые креманки с помявшейся и чуть подтаявшей сладостью. Он присел на прежнее место, взял ложечку и, наполнив белой ванильной горкой, поднёс ко рту приятеля.
Когда он попробовал разные вкусы, ему действительно стало легче. Настолько, что он и сам стал брать ложечку и тыкать её в свежие юные губы.
Ребята опустошили всё, перемазали нелепо детские щёки. Агний вроде бы успокоился. Клавдий осторожно взял его за руку, вставая.
- Ты хотел узнать, что со мной произошло?
Мальчик кивнул. Его глаза вновь наполнялись жизнью.
- Идём.
Они за ручку прошли в конец длинного коридора. У одной из дверей Клавдий остановился, пошарил в нагрудном кармане плащика, достал маленький ключик с цепочкой и отпер дверь.
В комнате было темновато - сквозь расцарапанные облака просачивался слабый закатный свет, а свечи здесь не зажигали давно.
Клавдий прикрыл дверь и уставился на стену напротив пыльной застеленной кровати. Огромный и проработанный портрет невольно навевал лёгкий ужас.
Глаза мужчины преклонных лет, хорошо сохранившего здоровье, единственные были больны. Зрачки состояли будто из белой телесной гнили, а все очи были поверх застелены полупрозрачным бельмом. Их тусклая красная радужка сочеталась с кривой и хищной морщинистой ухмылкой, вспарывающей широкое квадратное лицо. Кожа старика была серой то ли от пыли, то ли от полумрака, то ли от того, что картина выцвела, то ли так было и в жизни. Ломкие светло-седые волосы с редкими чёрными единицами никак не хотели прилизываться и сохраняли непокорный объём. На портрет смотреть было страшно. А что же в жизни?..
- Это Трифон, отец Аскольда. Мы не были друг другу родными или друзьями. Он скорее был главным, я был ведомым. Господин и слуга. Он был очень злым. Мог возненавидеть за недосоленное блюдо и мстить за в сердцах пророненное оскорбление. Только со мной это почему-то не работало. Он на меня злился, но никогда не ударил и даже поливал грязью только в шутку. Я был его инструментом, а он тем, кто почему-то меня очаровал. Но его злость его и сгубила. Быстрой болезнью и мучительной смертью.
Впервые Клавдий столько говорил, а глаза его стали ещё более печальны.
- Клавдий...
Молчание и никакого "да?"
- Это тот, которому Аскольд носит розы на могилу?
- Да... Ему больше некому.
- Я знаю, как с ним поговорить.
Клавдий развернулся к Агнию и внимательно слушал, хоть и был всё равно не слишком доверчив от отчаяния.
- Мы с тобой пойдём на кладбище. У меня есть свой способ если не поговорить, то хотя бы почувствовать его.
- Пойдём сейчас. - Твёрдо заявил слуга.
- Пойдём.

Ключ бесшумно проскользил в замке и в карман, ребята бесшумно проскользили мимо Аскольда и плачущей ему Евдокии, прихрамывающие ноги Клавдия бесшумно скользили по пыли дороги, оставляя длинные следы, а шажки-печати Агния по-прежнему иногда солькали. Солнце уходило под землю. Смеркалось, и круглые деревья и такой же формы высокие кусты покрывал таинственный мрак и мошкара. На зелёных лугах, кажется, не хватало ночных коров. Даже клеверное поле было. Агний шмыгнул в него, сорвал два цветочка, и ребята попробовали их на вкус. Было сладко.
Сверчки пилят воздух стрекотанием, плед ночи тепло укрыл могилы. Почти не было видно надписей, ещё и путал ребят лабиринт несчастных мёртвых. Помогло лишь то, что Агний увидел знакомые яркие розы, а Клавдий, заступив на отмеченную могилу, опознал витающую там энергию.
Клавдий присел на колено, прочитал имя. Трифон Ираклиевич Аграновский. Между датами ровно три четверти от ста лет.
- Клавдий... - Агний передумал ждать ответа. - Убери с могилы розы, положи куда-нибудь рядом. Ложись на могилу, на спину, и смотри на имя. Жаль, что портрета нет...
Клавдий привычно следовал каждому указанию. Агний отошёл на дорожку.
- А теперь забудь, что я здесь есть. Думай только про него. Задай ему какой-то вопрос. Можешь погладить землю или надгробие.
- Мой прекрасный... - С невиданным раньше трепетом сказал он. - Как вы?
Секунды молчания. Он гладит мёртвую почву и невиданно улыбается. Агний пугается и отходит ещё на пару шагов.
- Вы остались таким же, мой господин... Это прекрасно, невиданно прекрасно... Ну что вы, я вам не льстил. - Хихикал слуга чуть болезненно. - Чем вы там занимаетесь? Премного рад за вас... Да, кроме этого я хотел у вас ещё кое-что спросить... Как мне жить дальше? - Он, помолчав, усмехнулся. - Вы тогда старый дуралей.
Улыбающемуся впервые за много лет Клавдию даже говорить о том, что можно целовать надгробие, не пришлось. Он поцеловал единожды имя, единожды годы жизни и единожды землю.
- Были бы у вас руки, я бы их расцеловал.
Слуга вернул своему господину острый букетик, с почтением поклонился и ушёл с могильного участка. Истинного ада энергия перестала охватывать свой небольшой ореол, и Агний вздохнул спокойно. Приятели, не сговариваясь, вышли уже запомнившейся дорогой. Низкое кладбище энергией сцеплялось с высокой ночью, как сложенные в замочек разные руки.
Молчание, протянувшееся на половину пути, прервал вопрос Агния:
- Что он тебе сказал?
- Просто жить. Но не забывать его, а то он меня возненавидит и достанет из-под земли. И это правда.
Остальная половина пути, отделённая разговорной отметкой, тоже прошла молча.

Теперь всё приобрело постоянный оборот. Агний рисовал Аскольда, его сказочное сложение, всевидящие очи, шёлковые позы, добавлял к бледной коже лёгких теней цвета столетней, давно застывшей крови, на щёки незаметный малиновый румянец с привкусом золота, с ревностью выводил серебряные кольца, особенно узорчатое на безымянном пальце, хоть мужчина и не был женат, Агний спрашивал. Картины мальчика стали мрачнее, но оттого ещё больше нравились Аскольду, ведь художник принижал весь мир и превозносил его. Аскольд склонялся над мальчиком обычно, шепча:
- Ты столь талантлив, твоё видение мира прелестно. Рисуй, мой мальчик, так, как ты, не может никто. - И иногда целовал в лобик, заставляя влюблённо улыбаться. Но счастье быстро проходило. Агний иногда видел через приоткрытую дверь, как Аскольд смотрит в один из множества собственных портретов, как улыбается так же по-юному влюблённо, прикладывает длинную ладонь к холстам и долго глядит, как в комнате с зеркалами, а рано утром его лицо и портрет в образе бога освещает золотой луч.
Клавдий был по-прежнему отчаян и иногда приходил в комнату Трифона на исповедь. Агний не слышал, что слуга говорит, но был уверен, что он в это время смотрит на портрет и под конец молвит: "Были бы у вас руки, я бы их расцеловал". И хотелось плакать, потому что страшный и могучий Трифон любит и почитает своего слугу, а мягкий и внимательный Аскольд видит в художнике только инструмент, каких у него было и будет много. Агний с Клавдием были совсем равны, только Агний, может, стоял чуть ниже в мире.
Евдокия стала почти такая, как прежде, вела весёлые беседы, носила шляпу. Мечтала о родной деревне и иногда болтала ногами, пока сидела на диване в гостиной. Уходила иногда к друзьям и подругам, наверное, таким же непринуждённым, как она. Евдокия иногда нежно касалась руки Агния, пытаясь извиниться, а укушенные ею места души, на холсте в виде неба ставшие тучами, при этом саднили. Но мальчик постепенно становился к ней добрее, и её чуткое нутро это замечало. Он меньше хмурился при новой её попытке всё привести в порядок, а она больше улыбалась.
Как было бы хорошо стать кем-то из них.
Часто, сидя в саду, мальчик думал, что всё могло бы быть по-другому. Отец мог бы не создать его, не отдать на день Прокофию и не сравнить негласно с табуреткой. Сам Агний мог бы не приходить на кладбище и избрать другую могилу. Мог бы стать поэтом, певцом или танцором, но почему-то всем нравились только его рисунки. Аскольд мог бы его не остановить или принести цветы в другой день, мог бы не выделять ему комнату и не знакомить со звёздами, кирпичами-историями, насытившись которыми, хотелось всё это рисовать. Евдокия могла бы не уезжать из родной деревни, если бы её мать не познакомилась с Трифоном, могла бы не целовать Агния в сердце и не извиниться потом. Клавдий мог не познакомиться с господином, мог не показать его комнату и портрет, если бы Агний не спросил именно о начале горя, а тогда бы вышло, что Клавдий и не поговорил бы с Трифоном и не узнал, как ему жить дальше.
Всё могло быть по-другому. А вышло именно так.