I

Это был один из удивительных людей. С кожею, как сухая земля или дальняя тропинка, с толстыми пальцами, которые как будто больно было разогнуть, потому он и держал свои сигары вторым от кончиков сгибом перстов, как и всякие карандаши, которыми делал на стене пометки. Нарисует палочку - ухмыльнётся, поцелует сигару. Это значит, у него есть что-то новое для своей коллекции ценностей и хлама.

Не любил он ничего отдавать, если это не принесёт ему того, что нужно. Будь то материалы, монетки, время или силы, он берёг это пуще самого себя, упоенно перебирал согнутыми пальцами или концентрированными мыслями, любовно читая текстуру. Он никогда не был женат, зато друзей-материалов имел много. О самом себе он заботился ровно настолько, чтобы хватало сил трезво думать - не пил, не влюблялся и на лбу себе ничего не высекал, потому и свои чернозёмного цвета волосы умел заплетать только в небрежный хвостик чуть ниже плеч.

Только чего-то ему не хватало. Любви, что ли. Да, точно, любви! Как в молодости, когда за ним в бархатном костюме бегали дамы, зарясь неизвестно на него ли или на его блага. Потому он и перестал носить перстни и броши с огромными камнями. Пожалуй, это всё слишком вульгарно. Ему бы лучше не даму и, конечно же, не мужчину.
Он захотел куколку, как в детстве. Ты её ручками двигаешь, она на тебя смотрит. Ты её кормишь и одеваешь, и она понимает, что чем-то тебе обязана, в отличие от обычных глупых детей. Ты её можешь оставить и достать когда хочешь, а она не обидится. Прекрасно. И почему он перестал с такими играть?
Только кукла для взрослого должна быть не простой. Чтобы хлопала глазками, двигалась сама, а он лишь её вёл по нужному пути. Чтобы понимала слова и могла им следовать. Чтобы была как живая, но податливая-податливая, чтобы любила и ручками сама обнимала.
И

начал создатель работу. Покупал, стругал, целовал сигару. Вырезал почётче, построже, скреплял, целовал сигару. Полировал, налеплял, сшивал, целовал сигару. Вылепливал, вставлял, приводил в порядок, целовал куколку.
Ресницы её расцепились, и мир узрели слезящиеся с непривычки глаза. Яркие, фиолетовые, они бегали с беспомощностью по комнате. Зелёно-ореховые глаза создателя бегали только по новой кукле.
От творения несло чистотой так, что становилось отвратительно. Оно же пусто совсем, ничего не знает, так низко стоит, и всё равно прекрасно, прекрасней некуда. Смотрит, пронзая душу. А ведь по образу и подобию своему создано, по-другому ведь не умеется. Так похоже на юного создателя, что хочется воспитать в счастии и дать то, чего не было никогда.
Беря за тонкую руку, создатель помогает творению привстать. Хрупкие, едва сгинающиеся пальчики пытаются ухватиться, хрупкие, едва держащие тельце ножки подгибаются, не стоят. Творец ведёт куклу за ручку, как придворную даму, а она почти падает, но встаёт, смотрит так, как будто создатель есть её всё, и только на него она может полагаться.
Нарёк творение своё создатель мальчиком Агнием, раз уж по своему подобию. Научил ходить, говорить, рисовать на стенке, правда у Агния вместо палочек выходили непринуждённые рисунки. Всюду водил создатель Агния за ручку с собой, приучил к тому, что Граний - отец, создатель, и его следует называть папой.
Так и родился тот, кто учился читать по оттискам золотых монет и документам о финансовой ерунде. Тот, кто вместо этих документов вёл дневнички, а потом вырывал страницы и вырезал из них картинки, им нарисованные, чтобы приклеить на другую страницу и написать что-нибудь другое. Тот, кто скрипел суставами в свои несколько лет и не умел свои чернозёмные чуть волнистые волосы заплетать даже в хвост до плеч. Тот, кто всё подхватывал быстро-быстро, делал частью себя, но всё равно оставался каким-то совсем чистеньким, каким-то совсем своим.
Граний любил Агния и считал его венцом того, что у него есть. Агний очень-очень любил отца и, как отец и мечтал, обнимал его сам за просто так и называл папой. Как у отца, пальчики Агния сжимались необратимо, но только когда он ходил с папой за руку.
А ходили они много куда - в театр, в магазин, на кладбище, в музей, к речке и просто на прогулки по старинному городу. А когда встречали на улице знакомых, Граний ухмылялся по-своему, чеканил единожды по камням каблуком и с гордостью говорил:
- Смотри, кто у меня есть!
- Это мальчик или девочка? - Спрашивали обыкновенно у него.
- Это Агний. - Отвечал Граний с такой же гордостью.
А Агний стоял по стойке смирно и улыбался.
Но ведь не бывает всё постоянно, и обязательно настанет денёчек, который всё поменяет. Так и тут настал.
Папа чем-то очень дорогостоящим, важным и не требующим ребёнка занимался - именно тот день, когда надо оставить на время куклу.
Но куклу для взрослого нельзя просто так положить в чулане. Поэтому её отвели к давнему знакомому, разжали влюблённые пальчики, отвернулись от удивлённых глазок.
- Я скоро приду. Пожалуйста, присмотри за ним.
Дяденька за крепким пустым столом сдержанно отпил кофе. Он был невиданно Агнию спокоен и отчуждён.
- Как тебя зовут?
- Агний.
- Меня Прокофий. Можешь звать как захочется.
Мальчик присел за другой край стола, шмякнул на него локти, подпёр ручками голову. Новый мужчина был так интересен: крупен и аккуратен, глаза тусклые, но не так, чтоб болезненно. Он, видимо, кофе обожал, раз пил его так упоенно, и раз у него зубы были кофейные, - в разговоре немножко видно! - раз он сидит такой усталый, и глаза цвета чуть разбавленного водой излюбленного напитка так колют своей горечью, когда поднимаются.
- Если хочешь присесть поближе, присядь.
Это Агния тоже кольнуло в самую душу. Сначала было немножко страшно, а потом удивительно: как этот удивительный дяденька узнал? Глаза куколки распахнулись широко, она медленно, будто рядом с диковинным зверем, пересела на соседний с дяденькой стул. На неё снова посмотрели, но второй глоток этой горечи разливался по душе легче.
- Как вы узнали? - Спросил он так же, как в голове.
Прокофий, чтоб показать потеснившую аристократские щёки улыбку, отложил чашку на блюдце в сторону.
- Всё очень просто: ты прозрачен, как чистое мартовское небо. Ты так тянулся ко мне, так смотрел, что у меня сомнений не оставалось.
- Что же, вы можете видеть, о чём я думаю?
- Почти что так.
- И вы знаете, что я хочу сейчас?
- Я не знаю точно, чего ты хочешь, но точно знаю, что ничего дурного.
- А можно мне сделать это?
- У меня можешь не спрашивать, если это непорочно.
Агний облизнул в нетерпеньи-волненьи губы. Он не знал даже, что такое порок, и ничего не боялся. Пальцами цепкими взял предплечье, положил пред собой на стол. А оно-то рыхлое-рыхлое, большое-большое! Мальчику даже разонравились свои ручки, под которыми можно прощупать кости-каркас.
Теперь он рассматривал чужого дядю совсем близко, как будто узнавал про него что-то сокровенное. Начинал с пальцев - мягеньких поверхностно, а на деле как верёвочные узлы. Сгинаются плохо, значит ничего не любит. Хотя это такой дяденька, что он наверно не виноват, ему любить нечего. Запястье мягкое, а чувствуется всё равно кость. Как прогнившая деревяшка в старом доме, в котором ещё жить и жить, а деревяшку эту не поменять.
Испугавшись, что что-нибудь сломает, мальчик-куколка двинулся выше. Кожа у Прокофия была похожа на истаявший на солнце светлый молочный шоколад - теперь ясно можно было видеть мелкие шрамики и понимать, что больше их не станет, ведь шоколад тает, когда солнце в зените, а у дяди уже закат. А под кожею чувствовался песок рассыпчатый, а под ним что-то не твёрдое, не мягкое, показалось, что тоже какое-то гнилое. И тут-то Агний всё понял! Прокофий ведь тоже куколка, только в ней много чего есть, много и страданий, и радости. Давнее - гнилое, сегодняшне-вчерашнее - рассыпчатое, а в голове ужасный для самого Прокофия ум. Теперь можно было и вблизи порассматривать лицо, такое же шоколадно-замученное, как руки. На нём сияла сдержанная добрая улыбка от такого внимания, а заинтригованные глаза следили за каждым движением бледных пальчиков.
- А я теперь понял! - Вдруг сказала маленькая кукла, поднимаясь со стула за исключением колена и держащейся за деревянную спинку руки. - Вы много жили, много пропустили через себя и много в себе храните. Вас ранили, но всё зажило, и хорошее делалось, и те ощущения забылись почти. Вы много знаете, и вам горько. А оттого, что горько, вы любите кофе.
Маленькие глазки Прокофия распахнулись в небольшом удивлении. - Надо же, как ты всё быстро понимаешь.
А Агний даже воссиял гордостью и радостью, и стал Прокофия о жизни расспрашивать. А он, обделённый когда-то таким вниманием, рассказывал кротко и ёмко, с огромным внутренним чувством, немного двигал большими руками. Когда-то и он был похож на Агния - новая кукла, а потом омрачился, когда понял наверно, наверняка, что никому его взять не захотелось. Так, может впустит кто в ресторан, чтоб показаться милосердным, а потом снова скитайся по улицам и выслушивай от выходцев из двора, мол, как ты вырос. На пустоте и обиде. И кофе, которым давным-давно угостили в гостях. С ириской!
Агнию тоже кофе захотелось попробовать. Прокофий дал ему то, что оставалось у него в чашке, и мальчик почувствовал противную горечь. А ведь Прокофию без кофе было ещё горше!
Они о многом говорили, только больше Прокофий, потому что Агний спрашивал много, а сам мог разве что рассказать, что они с отцом на стене рисуют и гуляют у речки. И всё больше мальчик понимал, что они с дяденькой одинаковые в чём-то. Только от белых рук мальчика отражался пучками свет, а дядя казался грязен, приземлён и испорчен, но скорее вынужденно. Агний здесь теперь новая кукла, Прокофий входит в болезнь, а потом будет и смерть.

Вечером за сыном пришёл Граний со своей самой доброй улыбкой-усмешкой, раскинул руки в стороны. Агний не как обычно, а неспеша подошёл к нему, деликатно обнял, впервые поморщившись от запаха сигар.
- До свидания. - Помахал он светлой ручкой.
- До встречи. - Махнув рукой в ответ, отвечал Прокофий, собирая карты, в которые они с мальчиком играли.
Пальчики сгинались не так уж жадно на твёрдой руке отца. Он, однозначно, знает не так много. Он намного светлее, и с ним рядом быть намного легче. Но в конце концов, мальчик его любит, потому и не будет отпускать.