II

С мягкими очертаниями плитка красиво стучит нотой "ми". Облака похожи на фиолетовые пирожки с золотой кромкой золотого заката. Торговцы на базаре шумят, как сверчки поздним летним вечером, когда пахнет полынью и высокой травой. Маленькие помидоры вкуснее больших. Отец закуривает, когда нечего делать, или когда ему неудобно, но не чаще одного раза в день.
Мальчик всё это теперь замечал. Он хотел знать теперь много-много, постоянно озирался кругом, перебирал в руках речной песок и наблюдал за мальками, входя по колено в воду. Гулять вечером казалось больше не страшно, накрахмаленные руки и рукава рубашки с дорогими запонками держать постоянно больше не было нужды. Хотелось петь песни из взрослых театральных опер. И Агний пел, вкладывая в них много своих чувств и своих смыслов, потому что не разобрал слова.
Маленькая куколка всем сердцем полюбила мир и хотела много-много о нём узнать. Не стеснялась задавать вопросы отцу или первым встречным, дёргая за их куртки будто бы робко. Лазала во дворе по деревьям с ребятами, учась у них чему-нибудь новому, ойкала от зелёных поцелуев на ссадинах и горько-сладких речей отца, а всё из-за того, что побывала неудачно падающей звездой.
И весь мир расстелился перед Агнием ковровой дорожкой, и все ребята по бокам её кланялись, как швейцары и как умели. И был мальчик счастлив и жив, стругал из палок мечи и играл в благородные бои, бегал на ноте "ми", творил песнями-стихами и стихами-песнями и даже выступал, забравшись на самую высокую ступеньку городской лестницы. А раз всё дошло до стихов, можно несомненно обмолвиться, что мальчик знал или хотя бы чувствовал многое и умел или пытался выразить это словами. И его любили и знали настолько же, насколько он любил и знал этот мир - не так много, но для Агния выше крыши.
Крыши, на которой он танцевал под полной луной, надеясь свалиться неосторожным шагом. Но луна, смеясь туберкулёзными искрами, прокладывала ему ровную дорожку, с которой тот сойти не сумел даже с закрытыми глазами.
В шествующий позади той ночи день он узнал, кажется, то, что было для него ломающим ужасом.

Агний сидел на коленях, выводя красками картину их с отцом на всю стену. Отец курил рядом, сложив накрест крепкие ноги в изящных бизнес-туфельках и вельветовых штанах. И, конечно, они говорили - Агний расспрашивал теперь своего отца о жизни.
Он рассказывал что-то мелкое. Как научился не возвращать долги, как дрался с кучей братьев и сестёр, как рыдал над могилой плюшевой птицы, что была синяя-синяя, как ясное небо. Как ему дяденька у церкви предложил зайти внутрь, поцеловаться и не только, а он ответил "ни за что, дядя" и ушёл под звон церковных колоколов. Как учился курить на отцовских папиросах, чуть не задохнулся и ремнём получил, а на совершеннолетие решил покурить трубку, но почему-то купил сигары. Какую-то муть про финансовые организации тоже говорил. И Агний всё понимал, кроме последнего, хоть это всё было описано так скупо, что из кученьки клочков было сложно склеить и дорисовать карту.
Вот картина дорисована, мальчик встаёт и отряхивает красные коленки. Смотрит на отца, улыбается. Тот вынимает изо рта сигару, чтобы во весь рот улыбнуться-ухмыльнуться больше на одну сторону. Агний сиял, как ожившие глаза Грания.
- Папа, а ты чем увлекался в детстве?
- Сначала игрушки плюшевые любил. Потом подрос и начал сколачивать табуретки. Продавал во дворе свои творения, а потом дерево закончилось. Покупать дальше я не стал.
- Творения - это как я?
Граний внутренне встрепенулся - очередной вопрос жизни с подковыркой. Он выпустил дымный гриб и не мог ответить "да" или ответить "нет", потому-то совсем не отвечал.
А в Агнии соскользнула задвижка на какой-то клетке из рёбер или материала гораздо похуже. Мысль пробежала молнией и всочилась в землю. Он отвернулся к картине, нахмурившись прокисше, и захотел закрасить своё счастливое беззаботное лицо. И ушёл гулять по крышам до самой полночи.
На другой день он в первый раз пожалел, что не умер.
И что же получилось? На мальчике-холсте оставили первый мазок. Платиновый зрачок луны лизнул его своим светом, прикрывая отпечатки творца табуреток, кофейного всезнайки и дворовых ребят.
Агний пытался заниматься тем, чем занимается всегда, но почему-то не выходило. Дворовые ребята как-то резко показались глупцами, а отца не хотелось за руку держать. Когда мальчик стоял на самой высшей ступеньке любимой лестницы и что-то читал, его видели как надоедливый фонарный столб и иногда просили отойти. Место его, казалось, будет верным, если он ляжет на одну из этих ступенек и даст по себе пройтись. Только на ступеньку, потому что дорожка, поющая "ми", была для него слишком тёмной, однозначно другого уровня.
И всё вдруг отвернулось. Не было больше никакой ковровой дорожки и поклонов. Агний в этом сценарии теперь мог бы стать только тем, на ком эту дорожку постелят и примнут. А если постарается, то будет тем, кто до земли поклонится и увидит праздник.
Что теперь мальчик только не пробовал! Танцевать, потом и шутки шутить, потом откровенно принижался, и сам становясь шутом. Кланялся после каждого представления и улыбался неловко и болезненно, особенно когда его видели насквозь, как мартовское небо с единым облачком, и спрашивали, почему он так делает.
Просто теперь он знал, что ничем не лучше табуретки. Может быть даже хуже, ведь не выдержит, чтоб на нём кто-то долго сидел. Даже если он талантлив, то не является ничем, кроме как зеркалом - зеркалом отца, зеркалом Прокофия, зеркалом повадок дворовых ребят, зеркалом всего мира, всех тех мелочей, что он замечал. Он как луна, вроде бы и светел, и помогает в темноте, но не имеет своего собственного света и никогда не сможет сделать светлым мир.
А потом и шутить надоело. Все поклоны как-то забылись, и Агний стал бегать на кладбище. Ложился на могилы людей с добрыми глазами, смотрел в зрачки, гладил кладбищенскую землю и холодные камни.
- Почему я не умер? - Жалобно, но не теряя головы, он спрашивал и почти что плакал.
А жилец могилы, как мальчику казалось, встаёт из-за камня в огромный рост, садится на призрачные колени и руки к его голове протягивает, будто гладит. Агний тогда чувствует, что это был за человек, и почти наверняка знает, кем он был и как жил. Только когда наконец мальчик уронит пару кислых слезинок на могильную землю, приподнимет голову, кладбищенский друг тут же исчезает, как и все знания о нём. Агний тогда садился перед надгробием на колени и целовал в лобик портрет. Если портрета не было, а был крест, то вставал и целовал верхушку креста. Если было просто имя, то всё-всё имя покрывал поцелуями. Ничего, что без цветов, плюшевых птиц и конфет. Ведь главное не подарок, а внимание?

В один из таких кладбищенских дней Агний поцеловал очередного своего друга, кисло нахмурился, когда вставал с колен и увидел того, кто на одно колено садится.
Его широковатым плечам и худым ножкам шли траурные одежды из какого-нибудь шёлка или сатина, как и четыре сочные розы, которые он с почтением положил на одну из ухоженных могил. Склоняться ему приходилось низко, но даже так он не закрывал золотых глаз, в которых читалась непокорность такому жесту, хоть он ничего и не значил. Непокорный встаёт, отряхивает колено, и глаза его становятся чистыми, только чуть насмешливыми. Он поправляет белые волосы, будто бы тоже шёлковые или сатиновые, и выходит в лабиринт скрипящих калиток.
Агний тоже так сделал. Голова его была приопущена, а глаза мутны. Он поймал и заточил в своей открывшейся клетке мысли, что тоже хотел бы смотреться так, как шёлковый дяденька, хотел бы так же непокорно глядеть, так же непоколебимо двигаться. Но он не держал в руках настоящих роз, не мог смотреть на всё, как на низшее, а непоколебимо двигался только по направлению к шёлковому дяденьке, сам к этому факту слепой.
Длинная рука знаком остановки возникла перед глазами. Мальчик встрепенулся и вынужденно посмотрел на нежные пальцы и изящные кольца, а потом вверх. Шедший в противоположную сторону шёлковый дяденька стоял, чуть склонившись, и убрал руку, когда мальчик взглянул в его благоухающие резкой душой глаза.
- Куда же ты так бредёшь? - Голос его был похож на глоток вишнёвого сока, который так любил Агний, в смертно жаркий день.
- Я шёл домой. - Обиженный детский голосок Агния был несуразен и так кислил, что было понятно, что у мальчика дома будто и нет.
- И ты хочешь туда идти?
- Нет.
- Тогда зачем идёшь?
- Отец будет волноваться.
- Но ведь тебе там не нравится.
- Я не могу вечно быть на кладбище.
- Почему тебе нравится здесь?
- Покойники меня любят.
- И что, не любит никто живой?
- Отец. Но я для него как табуретка.
- А если я скажу, что ты симпатичный и интересный мальчик?
Агния снова кольнуло. Он почувствовал к себе милосердие и долгожданную нужную любовь, воссиял чахлыми искорками, но потух тут же. Шёлковый дяденька наверное подобен тому, что зовёт поцеловаться в церкви, хоть и выглядит похожим на божество. А даже если и не подобен, то он совсем мальчика не знает, не слышал его стихов и не видел его картин.
- Вы ведь меня не знаете. - Уже расстроенно, но без привкуса забродивших щей звучал мальчишка.
- Давай познакомимся. - Шёлковый дяденька вновь склонился, протянул вытянутую руку. - Имя мне Аскольд. Как же зовут тебя?
- Агний.
- Тебе подходит.
Они молчали пару секунд, пиля воздух ясно-пустыми глазами. Но вдруг Аскольд развернулся, сам себя за руку за спиною взял и тонометровой походкой пошёл в другое ответвление лабиринта.
- Стойте, а вы куда? - Агний, достающий ему головой по пояс, засеменил по пунктиру длинных шагов.
- Домой. Будет прекрасно, если такой чудесный мальчик проведёт час-другой у меня, отведает со мной вкусного чаю в честь знакомства. Если захочешь, я провожу тебя до дома позднее.
И Агнию захотелось. А Аскольд, чуть повернув назад голову, улыбнулся щепетильно и почти незаметно. Агний трепетал и, улыбнувшись тоже, пошёл быстрее.
Немощёные дороги из пыли вздыхали под некоторыми шажками нотой "соль". Аскольд умел ходить по ним аккуратно, а вот Агний все ноги себе запылил и не хотел почему-то озираться кругом, хотя обычно только так и делает, когда куда-то идёт. Почему-то он смотрел только на Аскольда. Смотрел на изящный изгиб эталонной осанки под райски выглаженным скромно-красивым пиджаком. На уверенную, но не лишённую небесности поступь, на белые волосы из шёлка ниже лопаток, что успели немного растрепаться. На сочные худенькие ручки, на богатые, но не вычурные кольца. И почему-то всё это казалось таким правильным, таким высоким и идеальным, что всё остальное отступало. Уже немного смеркалось.
Когда же от темноты начало убегать закатное небо и золотое солнце, они оказались наконец в придворном саду. Он не был большим - пара десятков метров от здания из фигурных кирпичей. Зато какой сад, какие кирпичи! Деревья, стриженными стрелочками тычущие вверх, обвивал плодоносящий винной ягодой плющ. Огромные цветы торчали кругом, а мелкие обрамляли их, как феечки, и создавали огромные букеты. Даже знакомые крупные розы торчали тут с не менее крупными шипами.
Агния захватил восторг. В танце ароматов он наконец огляделся по сторонам, осторожно пощупал виноград, осторожно погладил стволы деревьев и ещё осторожнее приласкал лепестки цветов. И только после внимание его упало на фигурные кирпичи. Весь дом - собрание маленьких барельефов, и все они такие проработанные, такие разные - ни одного одинакового нет! Мальчик с упоением гладил тяжело одетых рыцарей, плачущих у костра дев, дев, стоящих над отцом-белоснежкой, раненых львов... Каждый кирпич - история, и её можно узнать, если прикоснуться. А к плечу Агния прикоснулся Аскольд, не давая ему и самому обратиться в кирпич.
- У тебя ещё будет время посмотреть на наружнее убранство. А пока темно и холодно, тебе лучше будет зайти в дом. Одет ты не так уж и тепло для ночи.
Агний смог только кивнуть, а Аскольд смог снова его кольнуть. Эта забота - излишняя, может и не правдивая, подогревала мальчика, как блюдо, которое лучше не подавать холодным. Но он всё ещё был почти что чист и всему хотел верить, и верил беспрекословно.
Как только их ноги коснулись красного коврика с золотой каёмочкой, к ним метнулся, видно, лакей или слуга. Он чуть не свалил одну из ваз с кремового каменного пьедестала, кланяясь. Одет он был не по форме - синий какой-то плащик, синие штаны, совсем тонкие и простенькие чёрные ботинки. Всё это выглядело очень дёшево, как и он сам, хоть он и был красивым. Его пшенично-золотистые кудри гнулись концами вверх, глаза были очень яркого голубого цвета, а непроглядывающие скулы сильно румянились. Выпрямившись и убрав руку с сердца, он стал ростом Аскольду по грудь.
- Рад видеть вас дома. - Говорил он как смиренно отчаянный, да и выражение лица его таким было.
- Да-да. - Отвечал Аскольд. - Моё чаепитие готово?
- Конечно, мой господин. Евдокия уже ждёт вас.
На лице Аскольда промелькнула улыбка, совсем не понравившаяся Агнию. Из резной прихожей они прошли одну искусную дверь.
Гостиная была большой. Слева от входа горел богатый скромный камин. Справа от входа стоял стеклянный матовый столик с фарфоровой посудой настолько тонкой, что сквозь чайник был виден уровень жидкости. Стоял белый мягкий диван, а на нём сидела, сложив одну ногу на другую, красивая на фигуру женщина в чёрном платье и в большой чёрной шляпе с серебряным узором, тонко сплавленным из металла. Он обвивал часть шляпы, которая покрывает голову. Бескрайние же поля закрывали лицо и даже часть тела женщины - она знала, как нужно опускать и наклонять голову, чтобы всё смотрелось именно так.
- Евдокия. - С просочившиеся ноткой ласки говорил Аскольд. Они сдержанно обнялись. Евдокия осталась сидеть, а Аскольд, уместившись робко на диване, налил себе и ей чаю. Агний боязливо присел чуть поодаль.
- Клавдий, принеси ещё чашечку. У нас гость.
Безрадостный слуга, смотревший пусто в стену, поклонился кивком и вскоре поставил перед Агнием чашку из того же сервиза. Когда ему налили чай, он долго смотрел, как меняется уровень воды, если пить малюсенькими глоточками.
- Ну, Агний, - Аскольд бесшумно поставил полупустую чашку и загнул торчащий мизинец, складывая накрест предплечья на столе. - Может расскажешь что-нибудь о себе?
Чашечка Агния некрасиво чокнулась со столом. Он слегка воодушевился.
- Ну, меня сделали... А потом произошло всякое, я завёл и потерял друзей, меня любили, а потом остыли. Я умею писать, рисовать, петь, танцевать и вести себя как Клавдий. - Мальчик невольно посмотрел на него. Тот не реагировал.
- Покажешь нам что-нибудь?
- Если хотите! Может, будет лучше спеть...
- Спой, милый.
Опять это чувство. Агний улыбнулся широко-широко на одно мгновение, а после стал вытягивать чистые ноты, подобно стеклодуву.

"Золотится мой новый рассвет
И весь мир золотит под собою.
Пусть день радостный будет воспет,
Как и день, что прекрасен бедою.
Кто не плакал, не знает и смех.
Так пускай мы сегодня заплачем,
Завтра будем счастливее всех,
Всё когда-то бывает иначе.
С добрым утром, прекраснейший день.
Не спрошу я, что ты принесёшь.
Хоть до нитки последней раздень,
Всё равно для меня ты хорош."

С последней нотой Аскольд щёлкнул пальцами, призрачно улыбаясь. - Это красиво, Агний.
- Спасибо... - Немножко смутился он. - А можно мне с Евдокией познакомиться?
- Конечно. - Отвечала уже сама она звонким взрослым голоском. Она приподняла голову, поправила шляпу. Теперь можно было полностью рассмотреть её молодое безрумянное лицо, большие карие глазки, трещинки на вишнёвых губах, чёрные кудрявые волосы, пушисто выбивающиеся из длинного хвоста. Её длинные ресницы сцеплялись так крепко, как будто она только что спала. Евдокия протянула руку с такими же скромно-драгоценными кольцами, как у Аскольда, и Агний её пожал.
Какое-то время они молчали. Евдокия, выпив чай, казалось, задремала, Аскольд смотрел в озарённое темнотой окно и о чём-то думал. Клавдий стоял и смотрел в стену, не двигаясь. Агний случайно посмотрел на разрисованный потолок, зевая.
- Уже темно, Аскольд. Не пора ли мне домой?
- А ты хочешь туда? - Снова он отвечал теми же вопросами.
- Не хочу. Но и здесь мне явно не место.
Агний встал, невежливо направляясь к выходу. Аскольд в полный рост вытянулся и парой широких шагов оказался рядом, присел на корточки и взял маленькие тоненькие ручки.
- Мальчик мой, оставайся. Ты чудесен, ты услада для моей души. Будет больно тебя отпустить.
Наивные глазки смотрят в хитрое золото в огромнейшей радости.