III.

Два года пролетели мигом.
Учёба снова позади.
Оставив дань учебным книгам,
Мечтал, что будет впереди.

Я говорил все мысли Еве
И ничего уж не таил:
– Пойми, готов пахать на хлеве,
Лишь бы с тобою рядом был.
Я скоро выйду на работу
И буду нам на жизнь стараться.
‪С субботы ровно по субботу,
Не будешь ты ни в чём нуждаться.
Я гор златых не обещаю,
Пусть будет раем наш конец.
Но уж чего я точно знаю –
Хочу с тобою под венец.

А Ева тихо застеснялась
И вдруг в ответ мне говорит:
– Аслан, уж как бы не старалась,
Моя душа к тебе лежит.
И мир пустеет без тебя мне,
Это о чем-то говорит.
И сердце без тебя лишь в камни,
Мне просто без тебя не жить.

Мы улыбнулись молча, нежно.
И тут понятно всё слов.
Свободен дум, что был мятежный
И в нём осталась лишь любовь.

Вот снова наступало лето.
В те дни угрюмого почёта,
Где ставили нам все запреты,
Лишь от зачёта, до зачёта.

Однажды Ева рассказала
Маме о своей любви.
Что лишь со мной она познала,
Как же прекрасны в чувствах дни.

И говорили всё пол ночи,
Вели о многом диалог.
И откровенно, между прочим,
Поставив тайны под залог.

Легли все спать, но утром рано
В дверь Евы постучал отец.
Как дверь открыла, было странно,
Как будто жизни был конец.

Он начал всё кричать с порога:
– Ты обнаглела что ль совсем?
Какая о любви тревога,
Которой быть тебе ничем?
С кем ты встречаешься? Ты дура?
Он же без рода, нищета!
Какая дикость и натура.
Но он получит по счетам.
– Отец, но я же полюбила,
и без него мне не прожить...
– Молчи! Жизнь не научила,
Но я сумею научить.
Знай, с этих пор ты под арестом,
Век воли тебе не видать.
Я умру на этом месте,
Но с ним не дам вам отыскать
Ни счастья, ни любви, ни ласки.
И это не просто лишь слова.
Забудь его и свои сказки.
Я так сказал! Ты поняла?!

По лестнице тот прочь пустился,
Ворча под носом у себя.
Взор Евы быстро притупился,
Всё проклиная и губя.

А если честно, так и было.
Я лет с шести был сирота.
Я жил один и кровь не стыла,
И не нуждался никогда.

Но мне отец оставил дом
И денег много, но никто
Ни разу не был в доме том,
И денег не видал в лицо.

‪Два дня как пролетели мимо.
А Евы всё уж не видать.
И грусть терзала нетерпимо.
Пошёл к двери, не стал я ждать.

Отец открыл мне, с ярым взглядом.
И гнал до улицы взашей.
И думал я: «Зачем так надо?
Прогнать бы мат с моих ушей».

Я был убит. и поражённый,
Дождался сонного конца.
Своей мечтой одушевлённый,
Я к ней пробрался из окна.

Она поломана любовью,
И слов отца ей не забыть.
И тихо, битою тоскою,
С её щёк мир начал плыть.

Она в печали рассказала,
Что был открытый диалог:
– Аслан, пойми, я же не знала,
Что от надежд не будет прок.
– Ева, постой. Вопрос задам я.
Готова ты бежать со мной?
Мы убежим на всё наплюя.
– Да, я убегу с тобой.
– Не будем сразу мир пытать мы.
Сначала мирно посмотрю,
Но если мир не оценимый,
Тебя я точно украду.

Я вновь ушёл, дабы обдумать,
Чтоб вором счастья не прослыть.
Я много думал, но придумать
Я смог лишь то, чтобы остыть.

Ту ночь мать Евы прожила
Лишь ожиданием утра.
Чтоб рассказать она смогла,
Что подслушала вчера.

Да, мой друг, она как крыса,
Сидела стенку стерегла.
И счастью дочери нет смысла,
Лишь бы мужу помогла.

Плевать, о чём их дочь мечтала.
Плевать, что будет дальше с ней.
О чём ей мать в годах читала,
То лишь обман её очей.

Вот близился и час рассвета.
Та рассказала всё отцу.
Вскочив с кровати, без ответа,
Вбежавши, двинул по лицу.

Она того не ожидала.
Отец ни раз её не бил.
От боли Ева всё рыдала,
Отец про сердце позабыл.

Увёз он Еву утром рано,
Едва успев запрячь коней.
Оставив всё, что было странно,
Погнал в дорогу лошадей.

Видать, боялся всё отец,
Ведь знал, что многое смогу.
Я хоть от жизни оборванец,
Для счастья и убить могу.

А я, мечтою покорённый,
Собрал, что было у себя.
Усталый, бледный, полусонный,
Калым нёс, душу теребя.

Дошёл до двери, постучался.
Ну а в ответ лишь тишина.
И к Еве я в окно забрался,
А там ни Евы, и ни сна

На подоконнике записка
С подпиской «Для Х. А.».
Встревоженный до боли риска,
Ведь строки были для меня.

«Аслан, любовь моя, тревога,
Со мною боль, да груза лист.
Молила я ночами Бога,
Но лист молебный будто чист.
Ты не поверишь, но скажу я –
Мать всё узнала про побег.
Наверно, по ночам дежуря,
По сонный дивный оберег.
И те слова, что ты оставил,
Она сказала всё отцу...
Он озверел, меня ударил,
Прибил ко дну мою мечту.
Меня увозят вот с минуты.
Поторопись, молю тебя...
Прошу, ты не теряй секунды
И догони меня, любя.
Я не хочу, Аслан, молю же
Приди на помощь ты душе.
Жизнь скоро станет много хуже.
Поверь, так будет. Так уже...
Они хотят отдать меня другому,
Я сердцем чую, что хотят.
И их боязнь к тебе, родному,
Их разум губит, что спешат.
Я знаю, ты найдёшь записку.
Если не ты, то уж никто.
Ведь только ты без капли риска
Можешь полезть ко мне в окно.

Для Х.А. Ева.»

Я всё прочёл то с ярым гневом,
И кинулся вниз, торопясь.
Спросоня закричал я рёвом,
Взгляд кинул дикий, потупясь.

Угнал коня у их соседей,
Умчал, куда глаза глядят.
И на дороге, на последней
Никого уж не видать.

На городских часах бежали стрелки,
Часов уж восемь было там.
Я в путь пустился. Дальше реки,
Где нет прохода по мостам.

Прошёл и на другие тропы,
А там ни жизни, ни души.
Конь стёр подковы, я стёр стопы.
И мы застряли с ним в глуши.

Объехали всех мест столицы,
Спросили всех, никто не знал.
Я был сломлен, страшнее львицы,
Что я уже уж потерял.

За пару дней прошёл в три царства,
Но так её и не нашёл.
Не видел в жизни столь коварства,
Что было в том, кто её увёл.

Я вновь вернулся в город тусклый,
Что опустел мне без неё.
И весть принёс дождик ушлый,
Что замуж отдали её.

Я был убит, я был так сломлен.
Я потерял её навек.
«За что, судьба? В чём я виновен?»
Кричал разбитый человек.

Я отдал жизнь кабачным пьянкам.
Пил много, бурно и с тоской.
Как будто в детстве по ледянкам,
И думал в пьянстве есть покой».

Вновь тишина, лишь слёзы в взоре
Седых, угрюмых мужиков.
И не сказать, что те в позоре,
Лишь сердце стонет от оков.

Старик молчит, молчат и люди,
Но паренька уж не унять.
Сметая слёзы, без прелюдий,
Он рвётся резво всё понять:
– И это всё? Ты так вот сдался?
– Нет, это вовсе не конец.
Хоть и убитым оставался,
Я ждал, пока придёт отец.
Точней пока тот возвратится,
Чтобы сказать им всё в лицо.

Спустя два месяца вернулись.
Об этом я узнал тотчас.
Во мне все бесы улыбнулись:
«Я отомщу им всем сейчас».

Не дожидаясь непогоды,
Под жуткий ливень к ним пошёл.
Во мне кипели все невзгоды,
Но облегчение нашёл.

Не стал стучать, открыл я дверцу,
Как будто в свой дом забежал,
Как будто врагу, иноверцу,
Я им обоим закричал:
– Ну что, вернулись?! Что, забыли?!
Противно уж смотреть на вас.
Ведь вы же нищими не были,
За что тогда печаль тех глаз?
За что же Ева виновата?
За что, скажи мне, ты, свинья,
Тебе и до свиньи далековато,
Ну нет слов хуже у меня.
А что же ты, ночная крыса?
Тебе не жаль уж дочь свою?
Зачем сдала её без смысла?
Отныне в душу вам плюю.
Вы звери. Мне смотреть противно!
Вдруг отец вскочил с кровати:
–Ты что, паскуда?! И не стыдно?!
Ну всё, довольно, с меня хватит!

Он замахнулся, я ударил.
Он ощутил холодный пол.
Я бы ему ещё добавил,
Но только быстро отошёл.

И матери я вслед добавил:
– Теперь всегда живите в страхе,
Я сейчас только ударил.
Спасло вас то, что я не в крахе.
Я бы убил вас и не глядя,
Вот только Еву будет жаль.
Но знай, что как на водной глади
Будет стоять в душе печаль.

Она застыла в диком взгляде.
Я развернулся и ушёл.
Вмиг побелели её пряди
И нервно холод в дум пришёл.

Я бросил пьянства и гулянья,
Я бросил сизую тоску.
«Мне не нужна мысль прощанья,
Её найду и украду.
И пусть замужняя, и что же?
Я украду, как и они.
Если найду, мне Бог поможет.
И будем снова мы одни»

Решил я. И умчал в дорогу,
Оставив дом – мой отчий кров.
Мою безмолвную тревогу
Не сменит бред из сладких слов.