Глава 4. Тишина

Кто-то собирался домой.

Кто-то жаловался на усталость.

Кто-то смеялся над неудачными фотографиями, сделанными детьми.

Жизнь продолжалась.

Обычная.

Простая.

Та, к которой Эллиот, кажется, никогда не имел отношения.

— Ты сегодня был не таким уж ужасным, — заметил один из коллег.

— Не преувеличивай.

— Даже ни на кого не накричал.

— У меня не было сил.

Коллега усмехнулся.

— Может, этот хоккеист не такой плохой?

Эллиот замер.

Перед глазами на секунду снова всплыла чужая улыбка.

Не та, что была предназначена журналистам.

Другая.

Уставшая.

Растерянная.

Человеческая.

Это раздражало.

Потому что рушило привычную картину мира.

— Он меня бесит, — коротко ответил Эллиот.

— Потому что?

Он не нашёл ответа.

Поэтому просто ушёл.

Дом встретил его тишиной.

Он снял обувь.

Бросил ключи на стол.

Сел на край кровати.

И остался сидеть.

Минуту.

Десять.

Полчаса.

В квартире было темно.

Телефон несколько раз завибрировал.

Он даже не посмотрел.

В голове было шумно.

Слишком шумно.

Эллиот закрыл лицо руками.

Иногда ему казалось, что внутри него что-то сломалось очень давно.

Так давно, что он уже не помнил, каким был до этого.

Он всегда был недостаточным.

Недостаточно хорошим.

Недостаточно сильным.

Недостаточно красивым.

Недостаточно правильным.

Даже когда другие хвалили его, он был уверен, что они ошибаются.

Что однажды все поймут правду.

Увидят, насколько он жалкий.

Насколько испорченный.

Насколько неправильный.

Он жил так долго, пытаясь стать человеком, которым должен был быть, что перестал понимать, кто он на самом деле.

Он заставлял себя делать то, что казалось правильным.

Улыбаться, когда не хотелось.

Говорить нужные вещи.

Строить отношения, в которых должен был быть счастлив.

Убеждать себя, что этого достаточно.

Что однажды всё получится.

Что если очень постараться, можно стать нормальным.

Но сколько бы он ни старался, внутри оставалась только пустота.

И усталость.

Господи.

Как же он устал.

От людей.

От работы.

От самого себя.

От собственного отражения в зеркале.

Он хотел, чтобы всё наконец стало тихо.

Хотя бы ненадолго.

Эллиот поднялся с кровати и подошёл к окну.

За стеклом горел ночной город.

Тысячи чужих жизней.

Тысячи людей, которые знали, куда идут.

Он не знал.

Он давно перестал понимать, чего хочет от будущего.

И хочет ли его вообще.

Он прислонился лбом к холодному стеклу.

В груди что-то болезненно сжалось.

Слёзы не пришли.

Они не приходили уже очень давно.

Только тяжесть.

Только желание исчезнуть хотя бы на несколько часов.

Хотя бы перестать чувствовать себя собой.

Он закрыл глаза.

А потом потянулся к единственному способу заглушить этот шум, который знал.

Ящик тумбочки открылся с тихим, почти неслышным скрипом. Эллиот не зажигал свет — не нужно было. Руки помнили всё сами: маленький, обёрнутый в тёмную плёнку свёрток, ложка с обгоревшим дном, вата, тонкий резиновый жгут, который он всегда держал под стопкой старых чеков.

Он действовал механически. Почти с отрешённостью хирурга. Насыпал порошок. Добавил воды. Подогрел ложку над пламенем зажигалки, глядя, как мутная смесь начинает пузыриться и становится прозрачной. Ватный шарик впитал капли.

Эллиот перетянул руку жгутом. Вены на предплечье уже не те, что раньше — под кожей проступали старые рубцы и следы инъекций. Но он умел искать. Знал. Нашёл.

Игла вошла мягко. Почти без боли.

Он нажал поршень.

Мир дрогнул.

Тепло растеклось от груди к кончикам пальцев, как будто чья-то огромная ладонь накрыла его и сказала: «Тише. Всё хорошо. Ничего не болит». Он выдохнул — первый настоящий выдох за весь день. Плечи опустились. Челюсть расслабилась.

Тяжесть никуда не ушла. Она просто перестала иметь значение.

Эллиот откинулся головой на стену. Глаза закрылись. Губы чуть приоткрылись, чтобы вдохнуть этот странный, искусственный покой, которого он так жаждал.

Никаких голосов внутри.

Никаких «ты должен».

Никаких «будь лучше».

Только тишина.

Вязкая.

Тёплая.

Пустая.

Он знал, что это плата. Знает, что завтра будет хуже. Что эта секунда обойдётся ему двумя днями апатии и тошноты. Но сейчас... сейчас он просто хотел не быть собой.

Он хотел просто раствориться в этой тишине, как в мутной воде.

Чужой смех.

Чужая улыбка.

Чужое лицо с уставшими глазами.

Всё это было где-то там. За пределами тёплой тьмы. Позади.

Эллиот провёл пальцами по волосам, тяжело сглотнул.

В комнате было темно.

Он сидел на ковре, прислонившись спиной к кровати.

Телефон молчал.

Город светился.

А внутри его — впервые за долгие дни — было тихо.

Он знал, что это временно.

Знал, что это слабость.

Знал, что это неправильно.

Но именно в этот момент, в полумраке собственной квартиры, с иглой, всё ещё валявшейся на полу, Эллиот Джеймс Ноа впервые за долгое время позволил себе перестать пытаться.

И это было самым страшным.

Потому что завтра он проснётся.

Наденет форму.

Будет улыбаться.

Будет спасать.

Будет делать вид.

Но сейчас — только сейчас — он просто был.

Исчезающим.

Уставшим.

Слишком сломленным, чтобы даже попросить о помощи.

Он не знал, сколько просидел так. Минуту. Час. Вечность.

А потом, когда тяжесть начала возвращаться, он открыл глаза.

Поднялся.

Прошёл в ванную.

Тщательно убрал всё следы.

Включил тёплую воду, подставил лицо под струю и смотрел, как прозрачная жидкость уносит в слив остатки его короткого бегства.

Он вытерся.

Посмотрел в зеркало.

Оттуда на него смотрел чужой человек. Не такой какой он есть скорее его противоположность.

Красивая.

Ухоженная.

Не уставшая.

Не сломанная.

«Завтра будет лучше», — сказал он отражению.

Они оба знали, что это неправда.

Но говорить правду Эллиот Джеймс Ноа разучился давно.

Даже самому себе.