Глава 1

Он родился в мире, который не был злым он просто был словно лишний в нём. Его никогда не замечали, а если и замечали, то издевались.

В раннем детстве он ещё не понимал этих слов, но чувствовал их кожей. В голосах взрослых, которые говорили с ним наспех. Во взглядах, которые скользили мимо, словно он был частью мебели. Его не били, не кричали и именно поэтому боль долго оставалась безымянной.

Но однажды он решил, что больше не хочет просто терпеть.

На одном из уроков он всё-таки поднял руку. Сердце билось слишком громко, ладонь вспотела. Он заранее знал ответ и долго репетировал его в голове, чтобы ответить чётко.

- Да? — учительница посмотрела удивлённо. Он встал.
- Я думаю, что... — начал он и запнулся от напряжения, создавшегося в классе. Кто-то фыркнул. Он сделал глубокий вдох и тихо, еле слышно сказал: — Что... Человек становится тем, кем его считают другие, потому что...
- Говори нормально, — перебил кто-то сзади.

Он почувствовал, как слова рассыпаются, а мысль уходит. В классе повисла тишина, а потом раздался смешок. Учительница нахмурилась.

- Садись, — сказала она холодно.

Он сел. Сердце колотилось. Это был первый раз, когда он пытался ответить сам и это одновременно пугало и давало странное, горькое удовлетворение.

На перемене он стоял у стены. К нему снова подошли.

- Эй, ты чего такой вялый? Что, грустишь, что не смог ответить? — спросил один из них.

Он посмотрел прямо в глаза. Раньше он опускал взгляд. Сейчас не опустил.

- Нет, я не грущу. Просто устал от вашего шума.
- Ой, смотрите, он заговорил, — усмехнулся хулиган.
- Заткнись по-хорошему... — тихо, но твёрдо ответил он.
- Ну и что же ты сделаешь? — парень подошёл ближе.

Он стиснул зубы, но не отступил.

- Ничего. Пока что ничего. Но когда-нибудь... сделаю.

Слово вырвалось само. Он даже не сразу понял, что сказал это вслух. Но отступать уже не хотел.

Он шёл по коридору, считая свои собственные шаги. «Не выделяйся, лучше молчи». Эта старая инструкция всё ещё звучала в голове. Но сегодня она уже не казалась такой железной. Сегодня он сделал маленький шаг в сторону. И это пугало его больше, чем любые издёвки.

- Всё нормально, — прошептал он себе под нос. — Просто день плохой.

Хоть и каждый день был плохим, но он говорил это так часто, что сам начинал верить в свою собственную ложь. Потихоньку, сам не замечая, как увядал внутри... и одновременно как внутри него начинало расти что-то другое, новое, более первородное.

С того дня воздух в коридоре стал немного другим. Не холоднее и не теплее, просто другим. Словно кто-то очень старый, но не злой, но и не добрый, просто древний. Тихо вдохнул рядом с ним.

Когда он вышел из школы, на улице темнело. Он медленно шёл, не спеша, просто наслаждаясь падающим снегом. И голос в его голове такой, словно чужой, тихий, но нежный, словно белое облако произнёс:

- Не отрицай... прими тот факт... что всё плохо...

- Что... — он огляделся, чтобы увидеть, кто это сказал, но никого рядом не было.

Иногда, когда голос замолкал, в голове оставалась странная пустота. Не обычная тишина, а такая, в которой слышалось далёкое, едва уловимое дыхание. Один вдох был холодный и чистый, словно зимний воздух на вершине горы. Другой же тяжёлый, тёплый и густой, как дым от старого костра.

По дороге домой снег падал вокруг него неправильно. Не так, как падал на других людей. Хлопья кружились медленнее, словно сопротивлялись чему-то невидимому. На секунду ему показалось, что снежинки замерли в воздухе будто кто-то остановил время, но не для него, а для всего остального мира.

Фонари иногда моргали, когда он проходил рядом. А в груди, глубоко под рёбрами, росло странное, тяжёлое давление. Словно там, внутри него, медленно просыпалось нечто очень старое. Нечто, что существовало задолго до этого города, задолго до школы, задолго до него самого. Оно не говорило. Не угрожало. Оно просто дышало.

Вечером он сидел на кухне. Лампа над столом гудела тихо, почти убаюкивающе. Родители разговаривали не с ним, а о нём будто его не было в комнате.

- Учительница звонила, — сказала мать, не поднимая глаз от чашки с чаем.
- И что опять случилось? — спросил отец.
- Говорит, он замкнутый, с детьми почти не общается, на уроках тоже практически не говорит ничего...

Он замер, продолжая смотреть в тарелку.

- Может, это мы что-то упустили в его воспитании? — произнёс отец, но без интереса.
- Не знаю, — пожала плечами мать. — Он с детства такой, наверное, характер. Сейчас время такое. Если сам не научится контактировать с людьми и стоять за себя, никто за него не будет этого делать.

Он хотел ответить резче, но сдержался. Вместо этого просто встал и ушёл в свою комнату.

Иногда, оставаясь один, он чувствовал себя неправильно собранным. Не как человек, у которого что-то сломано внутри, а как вещь, которую собрали по чертежу, но использовали не те материалы. В такие моменты ему казалось, что если посмотреть на него достаточно долго и внимательно, можно заметить едва видимые швы, тонкие линии, где Свет и Тьма сошлись не так, как должны были.

Он никогда не смотрел на себя долго. Боялся, что однажды увидит, как эти швы начинают расходиться.

Ночами он лежал, глядя в потолок. Трещины в нём напоминали карту запутанную, бессмысленную, но честную. Он проводил по ним взглядом, словно пытался найти выход. Иногда он шептал сам себе:

- Всё нормально... это просто небольшие проблемы... Завтра будет лучше...

Но сегодня эти слова звучали уже не так убедительно. И он впервые за долгое время почувствовал, что может сделать выбор. Даже если этот выбор будет болезненным.

С этого дня одиночество изменилось. Раньше оно было глухим. Теперь это было не совсем одиночество.

Он ещё не знал, что это значит. Не понимал, откуда это и зачем. Он лишь чувствовал, что что-то внутри него начало откликаться как трещина, в которую впервые попал Свет или же Тьма.

И когда однажды ночью он снова прошептал: «Почему со мной так? Почему именно я?». Ответа не прозвучало.

И в тишине, в тёмной части комнаты, словно было что-то. Он не хотел проверять. Ему было всё равно. Поэтому он просто пытался уснуть, зная, что мистический гость наблюдает за ним, из-за чего он впервые не чувствовал себя одиноким.