Chapter 2. Letter Two. Winter

Лия.

Всё ещё молчишь? Прошло уже два месяца. Я не злюсь. Ну, почти. Просто я не понимаю: ты что, реально настолько занята, что не можешь написать одно слово? Одно чёртово слово?! «Привет». «Отвали». «Пошла нахуй». Хоть что-то.

Я не сумасшедшая. Просто я думаю, что это неправильно – не отвечать своим фанатам. Если ты не хотела говорить со мной после концерта тогда, в Чикаго, ты не обязана была этого делать. Но мы ждали тебя с Финнеасом на диком холоде несколько часов, а ты просто прошла мимо! Это уж совсем никуда не шло, ведь ты для него тот самый идол, чёрт возьми!

Он хочет быть прямо как ты! Он любит тебя больше, чем я.

Но я не сумасшедшая. Я просто не люблю, когда мне лгут.

Помнишь, как мы встретились в Денвере два года назад? У тебя за кулисами была фан-встреча. Я тогда подошла к тебе в слезах, а ты меня обняла и сказала, что если я напишу тебе, ты ответишь! Так вот, я написала, Лия! Десятки бумажных писем и сотни на почту. Так где же ответ, Лия? Где?!

Я до сих пор храню фотографию, где ты положила руку мне на плечо – я не стирала ту футболку с тех самых пор, как ты ко мне прикоснулась – и улыбнулась в камеру. Она висит у меня над кроватью, рядом с остальными постерами. Финн просит каждый вечер показать её. Он проводит пальчиком по твоему лицу и говорит: «Лия меня любит, да?» Я говорю: «Да, Финн, любит». Я не могу сказать ему правду. Что ты даже не помнишь, как меня зовут.

Знаешь, что случилось на прошлой неделе? Мы с Финном опять поехали на твой концерт. На этот раз в Сакраменто. У нас не было денег на мотель, поэтому мы спали в машине. Финн на заднем сиденье, я – свернувшись на водительском. Утром он сказал, что у него замёрзли пальцы. Я согрела их своими руками. Денег еле наскребли – Мэдди орала, что мы не можем позволить себе бензин, но я забила. Финн взял с собой свою игрушку – того плюшевого кролика, с которым спит. Кролик без уха – я оторвала его в прошлом году, когда была в белой горячке. Финн всё равно его любит.

Ты проходила мимо с охраной, он протянул его тебе. А ты даже не посмотрела. Охранник отпихнул Финна, кролик упал в лужу, а какой-то мудак наступил на него. Финн рыдал всю дорогу домой. Всю дорогу, Лия. Три часа за рулём. Я молчала и курила в открытое окно, потому что если бы я заговорила, я бы разрыдалась сама.

Дома я достала кролика из пакета. У него оторвалось второе ухо. Совсем. Я нашла иголку и нитку – самую толстую, какую смогла. Штопала до трёх ночи. Финн не спал, сидел рядом, обнимал меня за рукав. Я исколола все пальцы. Кровь капала на серую шерсть, но я не могла остановиться, потому что если бы я остановилась, то разрыдалась бы окончательно. Утром я отдала кролика Финну. Он сказал: «Теперь он похож на тебя – такой же сломанный». Он засмеялся. Я нет.

Знаешь, Лия, я пересчитывала свои шрамы сегодня. Их двадцать семь. Не считая свежих. Один из них – твоё имя. LEAH. Я вырезала его, когда была пьяная. Кровь текла по руке, а я смеялась. Потому что даже так ты со мной. Даже так.

Две недели назад мы были у врача. Я сидела с Мэдди, держала её за руку – она тогда ещё не боялась меня. А потом дали послушать сердцебиение. Такое быстрое, маленькое, как будто кто-то барабанит крошечными молоточками. Я заплакала. На ровном месте. Потому что в тот момент я поняла: это живое. Это моя Мари. Она стучит и говорит: «Я здесь, мама».

Знаешь, я до сих пор храню тот тест. Он лежит в кармане моей старой куртки уже шесть месяцев. Две полоски. Мэдди плакала, когда показала мне. Я не плакала. Я просто смотрела на эти полоски и думала: теперь ты навсегда привязана ко мне. Или я к тебе. Неважно. Иногда я достаю его ночью, когда Мэдди спит. Трогаю пальцами. Он уже потёртый, края облезли. Но эти две полоски никуда не делись. Как и то, что между нами.

Я тогда приехала домой, заперлась в ванной. Взяла лезвие от старой бритвы. И знаешь, Лия, я не просто царапнула – я сделала глубоко. На внутренней стороне бедра, чтобы Мэдди не увидела. Кровь текла минуты три. Это был... кайф. Как твоя песня «Razorbliss», помнишь? Ты там поёшь: «Cut me open, let the silence out». Так вот я вырезала твоё молчание. Не помогло. Оно всё равно внутри.

Мэдди беременна уже на шестом месяце. Живот огромный. Она ходит злая, потому что я всё время слушаю тебя в наушниках и не слышу её. На днях она сказала, что если бы не была беременной, то давно бы ушла. Я не ответила. Потому что это неправда: ей некуда идти. У неё нет матери, а отец выгнал её, когда узнал про беременность от левого парня.

Вчера она вырвала наушники у меня из ушей и разбила телефон об стену. Тот самый, с которого я писала тебе первое письмо. Я ударила её в ответ. Не сильно – так, по плечу. А она упала. И сказала, что боится меня. Сказала, что уйдёт к тому парню, от которого ребёнок. Я сказала: «Валяй, он же тебя трахнул и забыл, удачи». Она не ушла. Ей некуда идти.

Я толкнула её сегодня опять. Не сильно. Она упала на колени и не плакала. Только смотрела. Как мать когда-то. И в тот момент я поняла: я стала им. Тем, кого ненавидела всю жизнь.

Я вчера была у матери. Она опять в запое, спала на диване в обоссанных штанах. Я стащила у неё из тумбочки таблетки – диазепам, штук двадцать. Мэдди не знает. Они лежат под подушкой.

У меня есть ещё одна бутылка. Виски, самый дешёвый. Я спрятала её в баке с водой за трейлером. Мэдди не знает. Я отпиваю по глотку, когда меня трясёт. Обычно после того, как порежу себя. Алкоголь жжёт раны. Мне нравится эта боль. Она честная.

Финн сказал мне недавно: «Билли, ты стала другой. Ты не смеёшься». Я не знала, что ответить. Потому что он прав. Я забыла, как смеяться. Я забыла, как чувствовать что-то кроме пустоты и твоего молчания!

Ты знаешь, Лия, я иногда думаю: а что, если бы мы встретились не как фанатка и звезда? А просто – в кафе, в парке. Я бы сказала: «Привет, у тебя тоже болит внутри?», а ты бы кивнула. Мы бы сидели на лавочке, пили дешёвый кофе и молчали. Мне кажется, ты бы поняла. Ты единственная, кто может понять.

Но ты молчишь. Ты там, в своём мире, где светят софиты, а я здесь, в трейлере, где зимой дует из щелей.

Пожалуйста, позвони. Вот номер домашнего – ты его не потеряла? Я не буду его менять. Буду ждать.

Порезы заживают. Финн всё ещё спрашивает про кролика. Мэдди гладит живот и не смотрит на меня.

Я вырежу твоё имя на руке, если ты не ответишь через месяц. А, нет. Я уже вырезала. Точно. Маленькими буквами. «LEAH». На запястье. Тебе не больно – мне да.

Лия... Никто не знает... не понимает.
Ни она, никто, что это значит для тех, кто вырос, как мы.

Позвони мне, а? Или ты потеряешь самую лучшую поклонницу.

Искренне твоя и только твоя,
Билли.

P.S. Мы могли бы быть сёстрами. Или больше. Неважно. Просто ответь.