3 Глава. У окна.

Через несколько минут дверь комнаты скрипнула.

— Ассаляму алейкум! — Лале влетела в комнату, сияя улыбкой. На плечах небрежно висел платок — явно наспех накинутый, а в руках она сжимала какой-то пухлый пакет, от которого пахло жареными семечками.

— Валейкум ассалям! — хором ответили Махтаб и Рамина.

Я тоже ответила, но мой голос выдал удивление:
— Валейкум ассалям... Ты когда успела прийти?

— Да только что, — Лале пожала плечами. — Мама уже оккупировала кухню, помогает тёте Назире.

— Хорошо, что ты пришла, — я немного оживилась. — А то я тут умираю от скуки...

Лале хитро посмотрела на меня:
— А-а-а, бедняжка. Ну, скучать ты больше не будешь. Смотри, что я с собой принесла!

Она помахала пакетом. Я заглянула внутрь, мои глаза расширились. Запах жареных семечек мгновенно заполнил комнату.

— Ооо! — я просияла. — Ты лучшая!

Я обожала семечки. Особенно когда мы вот так сидим в компании, щёлкаем их и болтаем обо всём на свете.

— Круто, — Лале плюхнулась на пол, скрестив ноги. — Давайте все.

Мы сели на ковёр в кружок — я, Лале, Рамина и Махтаб. Начали грызть семечки. Тихий хруст скорлупы, шелуха на ковре, смех...

Рамина и Махтаб продолжили свою беседу о свадьбе — шептались, показывали друг другу что-то на телефоне, хихикали.

А мы с Лале сидели рядом, щёлкали семечки и молчали. Иногда Лале бросала на меня взгляды. Как будто хотела что-то спросить.

Я приподняла брови и слегка качнула головой, без слов спрашивая: — Что такое? Почему ты так на меня смотришь?

Лале наклонилась чуть ближе, понизив голос:
— Асия, знаешь, что этот Икрам сказал?

— Какой ещё Икрам? — я спросила это так безразлично, будто впервые слышала это имя, и с треском раскусила очередную семечку.

Лале закатила глаза и фыркнула:
— Наш Икрам! Как будто в нашем окружении есть какой-то другой.

— А-а-а, ты про этого сопляка? — я криво усмехнулась.

— Боже, Асия! — Лале всплеснула руками. — Сколько лет прошло, а ты всё называешь его сопляком. Он же тогда ребёнком был!

— Мне всё равно. Для меня он навсегда останется сопляком, — отрезала я. — Ну и? Что он там разболтал?

Лале замялась на секунду, а потом выпалила:
— Он сказал родителям, что ты ему нравишься. И они уже собираются к вам домой, чтобы заявить о своих намерениях.

— Чего-о-о?! — вскрикнула я, и в этот момент всё пошло не так.

Воздух застрял в груди, я резко вдохнула и почувствовала, как острая шелуха от семечки вонзилась прямо в горло. Я начала задыхаться, лицо мгновенно покраснело. Горло сдавило колючей болью, я согнулась пополам, заходясь в жутком кашле.

Лале тут же вскочила и начала изо всех сил бить меня по спине. Махтаб, испуганно вскрикнув, сорвалась с места и побежала за водой.

— О чём вы там говорили, что она аж до посинения подавилась? — подозрительно спросила Рамина, подбегая ко мне.

— Да про этого придурка Икрама! — ответила Лале.

— А-а-а, про нашего зятя? — Рамина хитро улыбнулась, явно наслаждаясь моей реакцией.

— Послушай, сестра, — я взглянула на неё исподлобья, — мы в чужом доме, только это тебя и спасает, а то я бы тебе показала «зятя».

— Ну а что? Симпатичный парень, хороший, — продолжала Рамина, не унимаясь. — К тому же, вы вместе выросли. В детстве вы так ладили, с утра до вечера вместе играли.

— Это было в детстве! — я прищурилась, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. — То время прошло. Я теперь его даже терпеть не могу. Пусть лучше земля его проглотит, чем он порог нашего дома переступит.

Махтаб принесла стакан воды. Я выпила его залпом, чувствуя, как шелуха наконец провалилась, оставив в горле неприятное саднение. Я тут же поднялась на ноги, отряхивая юбку.

— Сестра, нам пора. Уже поздно, — сказала я Рамине тоном, не терпящим возражений.

— Ладно, ты иди, я догоню, — ответила та, всё ещё посмеиваясь.

Я попрощалась с Махтаб, крепко обняла её и ещё раз поздравила. С Лале мы тоже попрощались — она решила остаться подольше. Они с Махтаб были близкими соседками, а в таких семьях соседи в любой суете помогают друг другу как родные.

Я вышла на улицу. Вечерний воздух был прохладным, но мои щёки всё ещё горели от гнева. Мы пошли в сторону нашего дома — он стоял всего через три улицы отсюда, но сейчас этот путь казался мне слишком
коротким для тех мыслей, что крутились в голове.

— Ой, посмотри, кто идёт... —шепнула
Рамина, толкнув меня локтем.

Я подняла голову и тут же захотела провалиться сквозь землю. Икрам шёл нам навстречу — высокий, расслабленный, с этой своей фирменной ухмылкой, которая бесила меня до дрожи.

«Только не это. Пожалуйста, пусть он просто пройдёт мимо».

Я ускорила шаг, почти побежала. Но Икрам заметил нас. Его глаза заблестели, и он преградил нам путь.

— Ассаляму алейкум, Рамина! — бросил он, даже не глядя на сестру.

— Селям, — коротко и сухо бросила она.

Его взгляд скользнул ко мне. Ухмылка стала шире.
— Ассаляму алейкум, Асия. Как ты? Как настроение?

Я остановилась и скрестила руки на груди.
— Алейкум, — отчеканила я. — Настроение было прекрасным. Ровно до того момента, как я увидела твоё лицо.

— Ничего, — он даже не обиделся. Сделал шаг ближе. — Постепенно привыкнешь. Придётся часто любоваться моим лицом.

— В смысле? — я нахмурилась. — Что ты несёшь?

— Ну... — он поправил воротник, явно любуясь собой. — В будущем, когда мы поженимся, ты будешь видеть меня слишком часто. Придётся смириться.

Я фыркнула так громко, что прохожие обернулись.
— Да, мечтай, мечтай. Ты этого даже во сне не увидишь. А если и приснюсь — то только в кошмаре.

— Ты даже не представляешь, что я вижу во сне, Асия, — он понизил голос, притворно вздыхая. — Я там даже наших детишек вижу.

— Слушай меня внимательно, — я сделала шаг вперёд, глядя ему прямо в глаза. — Если я ещё раз появлюсь в твоих снах с детьми, я приду туда лично и придушу тебя прямо во сне. Понял?

Рамина в этот момент не выдержала — она закрыла лицо руками, пытаясь заглушить смех, но плечи её мелко дрожали. Икрам лишь состроил серьёзную мину:

— Тебе бы лучше не угрожать будущему мужу, а пойти поучиться готовить и убирать. Моя мама, знаешь ли, лентяек терпеть не может. Ей нужна идеальная невестка.

У меня челюсть отвисла. Я на секунду лишилась дара речи от такой наглости.

— Послушай, сынок, — я сделала шаг вперёд, глядя на него снизу вверх. - Тебе не стыдно? Аллах дал тебе рост три метра, а мозгов - на три копейки.
— О чём ты вообще думаешь? Какая женитьба? Иди учись, готовься к экзаменам, поступай в университет, уезжай за границу, строй своё будущее! Ты в таком возрасте, а в голове только этот бред.

— А что не так с моим возрастом? — Икрам выпрямился, пытаясь казаться солиднее. — Мне скоро восемнадцать.

— Придурок! Мне четырнадцать! — я язвительно ткнула пальцем в его сторону.

— Э-э, хватит! — Рамина наконец перестала смеяться и встала между нами. — Вы как пятилетние дети, одну игрушку поделить не можете. Хватит, Икрам. Иди куда шёл. И больше не приставай к моей сестре с этими пустыми разговорами.

Она приобняла меня за плечи и потащила за собой в сторону дома.

— У неё дел поважнее твоих хотелок. Она у нас будущая судья, понял? Так что готовься — если будешь надоедать, она тебя первого и засудит.

Мы пошли дальше. Я чувствовала его взгляд на своей спине — Икрам что-то кричал нам вслед, но я не слушала. Щёки всё ещё горели от злости.

Мы подошли к порогу дома, всё ещё посмеиваясь и обсуждая нелепые мечты Икрама. Но стоило нам коснуться дверной ручки, как смех затих сам собой. Из глубины дома донёсся голос папы — он давал азан.

Этот звук всегда действовал на меня магически: он словно смывал всю уличную суету, пустые разговоры и раздражение. В доме воцарилась тишина, наполненная чем-то торжественным и спокойным.

— Оо, папа дома! — прошептала я, и на душе стало по-настоящему тепло. В последнее время мы видели его редко, он постоянно был занят делами, и его присутствие сейчас казалось настоящим подарком.

Мы вошли внутрь. Папа закончил азан и повернулся к нам. Мы с сестрой, по нашей старой доброй традиции, подошли к нему и поцеловали его руки в знак глубокого уважения. Папа в ответ крепко обнял нас обеих, прижал к себе и поцеловал в макушки. От него пахло его любимым одеколоном и чуть-чуть дорожной пылью. Он только вернулся.

Но я заметила, что он какой-то тихий сегодня. Уставший. В последние недели в нашей стране начался переполох, и папа стал другим — молчаливым и задумчивым.

— Оо, мои самые прекрасные цветы пришли! — папа улыбнулся, и в уголках его глаз собрались добрые морщинки. — Мои Шамс и Камар. Наконец-то дом наполнился светом.

Он внимательно посмотрел на нас:
— Скорее берите омовение, начнём намаз джамаатом. Пора читать Аср.

— Папа, у нас есть омовение, — хором ответили мы.

Вскоре пришла мама, и мы все вместе встали на ковры. В такие моменты я чувствовала, что наш дом — это крепость. Голос папы, читающего суры, единство движений, тихий шепот молитв — всё это возвращало мне равновесие.

После намаза мама с сестрой ушли на кухню, и вскоре оттуда потянуло привычным ароматом специй и домашнего уюта. Мы с папой остались в гостиной. Он устроился в своем кресле и прибавил звук телевизора.

По новостям диктор тревожным, сухим голосом зачитывал сводки: говорили об очередных беспорядках на окраинах и о том, что со следующей недели контроль на границах будет ужесточен. На экране мелькали кадры с блокпостами и бесконечными очередями из машин.
Папа слушал очень внимательно, не отрывая взгляда от экрана, и в свете телевизора его лицо казалось еще более осунувшимся, а складка на лбу — глубже.

В этот момент, дождавшись рекламной паузы, он негромко, но твердо произнес:
- Асия, наши паспорта почти готовы. На днях я пойду за ними. Мы не будем затягивать с отъездом.

Я несколько минут сидела молча, глядя в одну точку. Внутри всё как будто погасло.
Настроение, которое еще недавно было бодрым, мгновенно пропало.
Я ведь и сама понимала, что оставаться небезопасно, и мечтала об учебе в спокойном месте, но сейчас эти слова прозвучали как окончательный приговор нашей прежней жизни.

Громкий голос диктора, снова вернувшегося в эфир, вдруг начал невыносимо бить по голове. Каждое слово из телевизора теперь казалось лишним и тяжельм.

Я поняла, что больше не могу здесь сидеть.
- Я пойду к себе, папа, - тихо сказала я.

Он лишь коротко кивнул, всё еще погруженный в свои мысли. Я поднялась на второй этаж. Как только я приоткрыла дверь своей комнаты, в лицо ударил густой, сладкий аромат жасмина...

— Ох... — я сделала глубокий вдох, на мгновение зажмурившись. — Наконец-то дома.

Нет на свете места лучше, чем собственная комната. Это не просто четыре стены, это мой маленький мир, где никто не может мне указывать, кем быть. Окно было приоткрыто. Прямо под ним рос огромный куст жасмина; он вымахал так высоко, что его ветви, усыпанные белыми цветами-звёздочками, почти полностью закрыли оконный проём, превратив его в живую благоухающую стену.

Я подошла к подоконнику и замерла.
— Оо, мои маленькие соседи, как вы тут? — прошептала я.

В углу оконной рамы, прямо за ветками жасмина, птичка свила гнездо. Совсем недавно там лежали крошечные яички, а теперь там вовсю кипела жизнь. Птенцы вылупились. Они были совсем крошечные, беззащитные, розовые и почти голые, но в них чувствовалось столько жажды жизни!

Стоило мне подойти ближе, как они зашевелились, доверчиво открывая свои ярко-жёлтые клювики. Тихий, едва слышный писк заполнил комнату. Теперь у меня в спальне всегда была своя музыка — музыка самой природы.

Я отошла от окна. Солнце медленно садилось, и комната начала тонуть в густом оранжевом свете. Я надела наушники — и внешний мир наконец замолчал.

Лана Дель Рей. Моя любимая. Я знала каждую её песню наизусть. Её голос был для меня как старый друг, который всегда поймёт без лишних вопросов. Иногда мне казалось, что она поёт именно для меня и про меня.

Я нажала «play» и закрыла глаза.

I've got that summertime, summertime sadness...
S-s-summertime, summertime sadness...
Got that summertime, summertime sadness...
Oh, oh, oh.

Сначала я просто шептала слова вслед за ней, потом начала подпевать громче. Слёзы потекли сами — горячие, солёные. Я не вытирала их. Не хотела. Пусть текут, вымывая всё накопившееся за день.

А в голове, перекрывая музыку, снова и снова крутились папины слова: «Наши паспорта скоро будут готовы. Получим — и сразу уедем».

Уедем.

Уедем.

Эти слова бились в висках, как птица в клетке. Неужели я действительно покину эту маленькую, уютную комнату, где мне знакома каждая трещинка на стене? Здесь я рисовала, здесь мечтала, здесь годами пряталась от большого мира.

Неужели я больше не увижу своих маленьких соседей — тех крошечных птенцов, которые только-только начали жить?

Неужели я не смогу вот так же просто обнять свою Лулу? Мою единственную подругу, которая всегда мурчит рядом, когда мне плохо.

Только Аллах знает... может быть, я вообще сюда никогда не вернусь.

Наушники соскользнули на шею. В комнате стало тихо. Слишком тихо. Я села на кровать, обхватила колени руками и впервые по-настоящему разревелась. В голос. Чтобы сердце выплакало хоть немного этой раздирающей боли.

И вдруг я услышала тихое, знакомое мурчание. Лулу. Она запрыгнула на кровать, словно кожей чувствуя мою беду. Кошка осторожно лизнула мою щёку своим шершавым язычком. Это было так просто и так искренне, что комок в горле наконец начал таять.

Я обхватила её руками, зарываясь лицом в густую, мягкую шерсть. Она пахла домом, дорожной пылью и чем-то бесконечно родным. Лулу уткнулась мне в шею, продолжая громко и успокаивающе вибрировать, словно говорила на своем языке: «Я здесь. Я рядом. Всё будет хорошо».

Под этот ритмичный звук тревога начала медленно отступать, сменяясь тяжёлой, свинцовой усталостью. Веки стали неподъемными. Я пыталась держать их открытыми, но тьма мягко укутывала меня, как тёплое пуховое одеяло.

Последнее, что я помнила перед тем, как окончательно провалиться в сон — это мерное мурчание Лулы и её крошечное сердцебиение.