Глава 2. Проверка кадра

Слова Сони зависли в воздухе, тяжёлые и холодные, как капли начинающегося за окнами дождя. Она развернулась и пошла вниз по деревянным ступеням сцены, даже не дожидаясь моей реакции. Я остался стоять посреди пустеющего подиума, чувствуя, как под ногами медленно уплывает пол. Шум актового зала, взрывы смеха у дверей, хлопки складывающихся кресел — всё это внезапно превратилось в глухой, невнятный гул, доносившийся словно из-под воды. Мероприятие закончилось. Люди стремительно протискивались в двери, спеша сбежать со скучной официальной части, а я упрямо всматривался в то место справа от себя, где ещё мгновение назад плечо Артёма касалось моего плеча. Там был только сквозняк, колыхавший тяжёлый бордовый занавес.
У самого подножия сцены, лениво скручивая толстые провода штатива, копошился школьный фотограф. Это был хмурый мужчина лет сорока в помятом пиджаке, от которого за версту несло дешёвым табаком. Его пальцы как-то слишком судорожно, с силой дёргали пластиковые фиксаторы, словно он куда-то дико опаздывал или просто ненавидел эту работу. Я медленно спустился по ступенькам, стараясь, чтобы ноги не подкашивались, и подошёл к нему вплотную.
— Извините, — тихо позвал я, с трудом выдавливая слова через пересохшее горло.
Мужчина повернулся настолько резко, что ремешок тяжёлого аппарата натянулся на его запястье. Его глаза были неестественно блестящими, с густой сеткой лопнувших красных капилляров, а под нижними веками залегли глубокие тёмные тени. Он окинул меня коротким, раздражённым взглядом.
— Чего тебе, парень? — буркнул он, не выпуская камеру из рук. — Все вопросы к завучу, исходники я скину на школьный диск к понедельнику.
— Можно посмотреть, каким получился финальный снимок на сцене? — я постарался улыбнуться, но лицо казалось резиновой маской. — Мне показалось, что я сильно моргнул, когда сработала вспышка. Не хотелось бы портить общую фотографию.
Фотограф тяжело, со свистом вздохнул через нос, но спорить не стал. Он нажал пару кнопок на задней панели, пробуждая дисплей, и развернул маленький цифровой экран в мою сторону. Я сделал шаг вперед и замер, почти касаясь лицом пластикового корпуса. Экран сильно бликовал от ламп дневного света, но рассмотреть детали не составляло труда. Вот Клим с полузакрытыми глазами и дурацкой ухмылкой. Вот Настя, чуть смазанная в движении, потому что явно пыталась поправить волосы в последний момент. Вот Соня — бледная, серьёзная, смотрящая куда-то мимо объектива. Вот я сам, похожий на мертвеца, у которого застыл немой крик в глазах.
И прямо за моим плечом была пустота.
Там, где наши куртки соприкасались ткань к ткани, где я чувствовал едва уловимый запах сырости, виднелся лишь ровный, выцветший край школьного занавеса. Никакого силуэта. Никакого намёка на человеческую фигуру.
— А где... — у меня пересохло в горле так сильно, что голос сорвался на сип. — Где Артём Волков? Он же стоял со мной. Вплотную. Я точно помню, как он подошёл перед самой вспышкой.
Фотограф прищурился, вглядываясь в дисплей, а затем посмотрел на меня сверху вниз с явным, брезгливым раздражением, как смотрят на сумасшедших или конченых наркоманов.
— Парень, ты о ком вообще шепчешь? — его голос прозвучал на удивление жестко. — Вас там на сцене было ровно девять человек — столько же, сколько дипломов в этой бордовой папке у твоего друга. Никакого десятого или одиннадцатого я рядом с тобой не видел. Да и встать туда физически никто бы не смог, там занавес вплотную к деревянному щиту прибит. Завязывай мне мозги компостировать, иди празднуй.
У меня внутри всё заледенело. Цифровая матрица современного фотоаппарата не могла страдать от шизофрении или галлюцинаций. Если Артёма не было на экране, значит, моё сознание просто выдумало его присутствие, выдумало этот холод и короткий диалог. Но это было настолько осязаемо, что пугало сильнее любого призрака.
— Андрей! — окликнул меня Клим уже из дверей актового зала, махая рукой. — Ты чего там застрял, автограф у маэстро берёшь? Погнали в класс, вещи заберём и валим отсюда, пока дождь окончательно всё не затопил.
Я медленно кивнул фотографу, пробормотал какое-то невнятное «спасибо» и побрёл вслед за Климом. Ноги казались налитыми свинцом, а в голове настойчиво крутилась одна и та же мысль: я схожу с ума. Это единственный логичный ответ. Наш класс длинной цепочкой растянулся по коридору, направляясь к кабинету физики на третьем этаже. По дороге я решил аккуратно прощупать почву, чтобы окончательно не сорваться в пике. Клим шёл рядом, победно крутя в руках папку с дипломом, его лицо так и светилось от гордости.
— Клим, слушай, — я постарался, чтобы мой голос звучал максимально обыденно, хотя сердце колотилось в грудную клетку так, что больно было дышать. — А Артём сегодня... Ну, помнишь, когда мы вчера перед сценой две парты ставили, чтобы макеты разложить? Даша нас ещё сфоткала всех вместе на свой полароид. Мы там все вдесятером сидели, прямо перед сценой. Артём ведь сидел на третьем ряду, рядом с Соней. Куда он этот снимок дел, не знаешь?
Клим резко остановился посреди коридора. Поток школьников из параллельных классов с руганью обтекал нас, словно бурная, мутная река. На лице моего друга отразилось не мистическое замешательство и не попытка вспомнить вчерашний день. Это было глухое, тяжёлое, яростное раздражение. Он резко схватил меня за локоть, пальцы впились в кожу через ткань формы, и с силой толкнул меня назад, практически впечатав спиной в холодный металлический ряд шкафчиков.
— Андрей, блять, завязывай, — Клим недовольно поморщился, его лицо оказалось в паре сантиметров от моего, и он перешёл на злой, шипящий шепот. — Это уже ни разу не смешно. Хватит устраивать этот блядский цирк. Тем более перед Соней. Чего ты добиваешься?
— Какой цирк, Клим? — я искренне не понимал, почему он так взвился. — Я просто спросил про вчерашний полароидный кадр за партами...
— Вчерашний?! — Клим вылупился на меня так, словно у меня вырастала вторая голова, и в его глазах мелькнула настоящая, неприкрытая злость. — Ты совсем мозги прокурил со своим эгоизмом? Мы вчера вообще не заходили в актовый зал, он был заперт на ключ перед сегодняшней проверкой из облоно! Мы вчера весь день до вечера торчали в кабинете физики, судорожно дописывая пояснительную записку. И парты эти чертовы стоят на месте, в физике! А в прошлый четверг ты пошёл к директору и единолично вычеркнул Волкова из списков авторов проекта, заявив, что он ни хрена не делал. Из-за тебя на сцену сегодня вышло девять человек, и дипломов выдали девять, а не десять! Твоя внезапная амнезия выглядит просто мерзко после того, как ты забрал всю славу и эту чёртову папку себе.
Я замер, чувствуя, как стены коридора начинают медленно покачиваться, а потолок словно опускается ниже. Его слова со свистом резали воздух, полностью уничтожая то, что я считал своей памятью.
Вчера мы не были в зале? Но откуда тогда в моей голове этот отчётливый образ? Я ведь помнил, как Даша трясла белым квадратным картоном полароида, ждала, пока проявится цвет. Помнил, как Влад и Вова спорили на втором ряду из-за места, как Женя шутил, а Настя смеялась. Это воспоминание было ярким, осязаемым, наполненным запахами и звуками. И Клим сейчас утверждал, что этого никогда не было.
В моей памяти вдруг всплыли другие, грязные и смазанные куски: темнота, скрип пишущего карандаша, чужие длинные пальцы с обкусанными до крови ногтями, которые судорожно чертят линии на моём ватмане. И мой собственный шёпот, раздающийся в пустой комнате: *«Его здесь не должно быть. Я всё сделал сам»*.
Я медленно повернул голову и посмотрел на Соню. Она стояла чуть поодаль, прижав к груди тяжёлые учебники, словно щит. Она слышала весь наш разговор с Климом. Но в её глазах, обычно тёплых, лучистых, сейчас застыло такое глубокое, ранящее разочарование, от которого внутри всё окончательно рухнуло. Словно на её глазах я совершил что-то непоправимо грязное и подлое, чему нет прощения.
— Андрей, зачем ты это делаешь? — тихо спросила она, и её голос заметно дрогнул, в нём послышались слёзы. — Ты ведь добился всего, чего хотел. Ты забрал проект себе, получил первое место. Зачем теперь этот фарс? Чтобы Артём выглядел окончательно растоптанным и сломленным, а ты — невинной жертвой с провалами в памяти? Ему и так из-за тебя досталось. Больше не подходи ко мне, пожалуйста.
— Соня, я правда... я не помню, чтобы я убирал его из списков, — я попытался сделать шаг к ней, протянул руку, но она лишь сильнее сжала учебники и отшатнулась, словно от прокажённого.
Она покачала головой, развернулась и быстрыми шагами пошла дальше по коридору, скрываясь за поворотом. Клим зло сплюнул, толкнул меня плечом и пошёл за ней. Боль от её слов была слишком острой, слишком реальной, чтобы списать её на галлюцинацию. Что-то хрупкое, едва зародившееся между нами в эти последние месяцы, ломалось прямо сейчас, хороня меня под обломками собственного безумия. И самое страшное — я не знал, как это остановить, потому что не понимал, кому верить: своим глазам или чужим словам.
Когда я наконец заставил себя дойти до кабинета физики, класс уже вовсю собирал сумки. Все торопились уйти. За высокими окнами стремительно сгущались серые, почти чернильные сумерки, хотя часы на стене показывали всего три часа дня. Дождь, начавшийся ещё утром, превратился в сплошную, глухую стену воды, которая с оглушительным, пугающим грохотом стучала по стёклам, будто пытаясь пробить старое стекло. В классе было темно, но свет никто не выключал. Две старые люминесцентные лампы на потолке противно мигали, издавая тонкий, едва уловимый треск, от которого начинала ныть поясница.
Я на автомате подошёл к своей парте в самом конце среднего ряда. На спинке стула висел мой чёрный рюкзак. Я дёрнул молнию, собираясь скинуть туда разбросанные тетради, и замер на месте, перестав дышать.
На самом дне рюкзака, прямо поверх учебника по геометрии, лежала влажная, слегка скрученная по краям фотография.
Моё сердце пропустило удар, а затем бешено забилось где-то в районе горла. Воздух в кабинете внезапно стал густым, как кисель, дышать стало тяжело. Я быстро огляделся по сторонам. Клим у доски шумно спорил с Вовой о каких-то компьютерных играх, Влад собирал свои вещи на соседнем ряду, Женя лениво листал телефон, а Настя громко смеялась над чьей-то шуткой. Даша сидела за первой партой, что-то быстро записывая в тетрадь. Соня демонстративно паковала рюкзак у самого окна, спиной ко мне, и её плечи едва заметно вздрагивали. Никто не обращал на меня внимания.
Я аккуратно, стараясь не шуметь, опустил руку в рюкзак и достал снимок. Пальцы сразу ощутили холодную, противную влагу.
Это был квадратный полароидный снимок с характерной белой рамкой. Тот самый. Из вчерашнего дня, которого, по словам Клима, никогда не было. На переднем плане кадра стояли две школьные парты из кабинета физики, заваленные чертежами и какими-то распечатками. Кадр был сделан откуда-то снизу, словно фотограф стоял у подножия сцены.
Я начал судорожно вглядываться в лица на маленьком квадрате бумаги. На первом ряду сидели трое. Слева было видно лишь плечо какого-то парня, обрезанное краем кадра. По центру сидела Даша — она улыбалась во весь рот, держа в руках маркер. Справа от неё сидела Настя, закинув ногу на ногу. На втором ряду, прямо за ними, расположились Вова, Клим, я сам и Влад. Мы все смотрели прямо в объектив. А на третьем ряду, на самых задних сидениях, слева направо сидели Женя, Соня... и Артём. Тот самый Артём Волков, которого, как утверждал Клим, не было в проекте уже неделю. Он сидел рядом с Соней, бледный, с едва заметной, натянутой полуулыбкой.
Но Клим сказал, что вчера мы не были в зале. Тогда как получилась эта фотография? И почему бумага такая мокрая, волнистая, словно этот полароидный снимок пролежал несколько дней на дне реки?
Вглядываясь в карточку при мигающем, неровном свете люминесцентных ламп, я заметил новую, леденящую душу деталь. Лица Даши, Насти, Клима, Вовы и всех остальных на фото не просто размылись от сырости. На них были нанесены свежие, жирные, яростные штрихи чёрного графита. Кто-то с безумным нажимом водил карандашом по бумаге, пытаясь полностью стереть их черты, уничтожить их личности на этом снимке. Лицо Сони было замазано наполовину, остался только контур её тёмных волос.
Я в ужасе перевёл взгляд на свои собственные руки. Большой и указательный пальцы моей правой руки были густо испачканы в серо-черной, жирной угольной пыли. На ногте остался след от мягкого графитового грифеля.
Я перевернул карточку тыльной стороной. Расплывшиеся чернила на обороте проступили сквозь влажную бумагу ещё ярче, буквы словно въелись в размякший картон, складываясь в одну и ту же строчку:
«Если Он окажется рядом после церемонии — не спрашивай его ни о чём, чего сам не помнишь».
Почерк был мелким, неровным, дёрганым. Моим. Это был мой собственный почерк, я узнал бы его из тысячи. Но я точно знал, что не писал этого. Я не успел убрать снимок обратно в рюкзак.
— Чего такой дерганый, Андрей? — раздался тихий, чуть хриповатый и неестественно низкий голос прямо над моим ухом.
Я вздрогнул всем телом, едва не выронив фотографию на пол. Спина моментально покрылась липким потом.
Артём стоял справа от меня, вплотную к парте. На нём была стандартная школьная форма, но его плечи были насквозь мокрыми, ткань куртки блестела от влаги, а с подола капала вода, словно он только что зашёл в класс прямо с улицы, под проливным дождём. Но из школы никто не выходил, входные двери охранял вахтёр, да и на церемонии он был сухим.
Он смотрел на меня в упор своими блеклыми, почти лишёнными цвета серыми глазами. Его зрачки были расширены до такой степени, что практически полностью скрывали радужку, превращая глаза в два бездонных чёрных колодца. Он слабо, натянуто улыбался — так улыбаются люди, которые с трудом сдерживают подступающий к горлу крик или дикую боль. От его фигуры явственно веяло ледяной, пронизывающей сыростью, запахом стоячей речной воды, тины и чего-то едва уловимо подгнивающего.
Вокруг продолжали шуметь одноклассники. Клим что-то кричал Вове, Настя смеялась, Даша собирала тетради, но мне казалось, что все эти звуки резко отдалились на километры, превратившись в невнятное, глухое бормотание за толстой стеной. В реальности существовали только мы двое и тяжёлые, ритмичные удары капель по стеклу.
Я судорожно спрятал фотографию за спину, до боли прижав её пальцами к пояснице, надеясь, что он не заметил.
Артём медленно наклонил голову набок, присматриваясь к моим движениям. В этом коротком жесте было что-то глубоко неправильное, механическое, словно его шейные позвонки провернулись на долю секунды сильнее и резче, чем это положено живому человеку. Раздался тихий, едва слышный хруст.
— Знаешь, я никак не могу вспомнить, в каком шкафчике в коридоре оставил свою куртку, — тихо, почти интимно прошептал он, и от его дыхания мне в лицо ударил ледяной воздух. — Ты не помнишь, Андрей? Мы же вместе сдавали вещи перед тем, как ты пошёл к директору в прошлый четверг. Подскажи мне.
Он ждал ответа, не мигая и не отводя взгляда.
А в моей голове в этот момент воцарилась абсолютная, звенящая, пугающая пустота. Я не помнил ничего, что было связано с прошлым четвергом. Я не помнил, как ходил к директору. Я не помнил, как вычёркивал его имя. Память распадалась на куски, как размокшая в воде бумага.
И тут мой взгляд упал на пол. Прямо у ног Артёма, на сером школьном линолеуме, медленно растекалась маленькая лужица чистой, холодной воды. Она прибывала из ниоткуда, сочась прямо из-под его абсолютно сухих подошв, завоёвывая пространство между нашими партами.
В этот же миг люминесцентная лампа прямо над нашей партой с оглушительным треском лопнула. Вспышка синеватого света на секунду ослепила меня, а затем на стол и пол посыпался град мелких, острых стеклянных крошек.
Соня на первом ряду громко вскрикнула от неожиданности, резко оборачиваясь на звук взрыва. Её испуганный, дрожащий взгляд мгновенно скрестился с моим через весь потемневший класс. Но она смотрела не на Артёма, который стоял вплотную ко мне, едва не касаясь моего лица. Она смотрела прямо на меня. На то, как я стою один в углу класса, судорожно заломив руки за спину, весь испачканный в чёрном графите, среди осколков лопнувшей лампы. И в её глазах застыл настоящий, первобытный ужас. Словно главным монстром в этой комнате был именно я.

Книга полностью закончена, главы выйдут на Литрес, подробнее в моем тгк: https://t.me/andrewnoxoff