49 глава

Лалиса

Я просыпаюсь и одеваюсь, чтобы навестить бабушку. Новое учреждение, в которое я поселила ее, когда начала работать с Чонгуком, находится всего в нескольких минутах ходьбы. Все здесь удобно, и я буду скучать по этому месту, когда закончатся средства и мне придется ее перевезти. Последовательность очень важна для таких людей, как бабушка, и меня убивает необходимость снова нарушать ее жизнь.

Я вхожу в здание и здороваюсь с персоналом. Один из менеджеров называет мое имя и просит зайти к нему в кабинет.

В моей голове проносится куча сценариев того, что он от меня хочет. Год за годом я получал неутешительные новости о бабушке, и боюсь, что в этом случае все будет иначе. Он указывает мне на пустой стул, садясь напротив меня.

― Итак, мисс Манобан, мне жаль, что я вызвал вас до того, как вы смогли увидеть свою бабушку, но я не хотел опоздать.

― С ней все в порядке?

― О, да. Я не хотела вызвать у вас тревогу. У нее все хорошо, и она очень счастлива здесь. Именно об этом я и хотела с вами поговорить.

Я расслабляюсь в своем кресле, так как мое сердцебиение замедляется.

― О, хорошо. Я волновалась, что что-то случилось.

― Если бы что-то случилось, мы бы позвонили вам и попросили приехать сюда прямо сейчас.

Точно. Поспешные выводы. Я киваю.

― Я знаю, что мы обсуждали распределение гонораров перед вашей поездкой. Я хотел сообщить вам, что оставшаяся часть пребывания вашей бабушки уже оплачена.

У меня отвисла челюсть.

― Оставшаяся часть? Но я не знаю, на какой срок.

Я подсчитываю в голове, гадая, кто мог бы пожертвовать столько денег. Единственный человек, которого я считаю достаточно хитрым, чтобы осуществить этот план, ― один из самых богатых некоролевских граждан Лондона.

Тот самый, который разбил мне сердце всего несколько недель назад.

Я провожу трясущейся рукой по рту, обрабатывая разбивку гонораров, которую показывает мне менеджер. Когда я спрашиваю, кто пожертвовал средства, он отвечает, что не может сказать.

Зачем Чонгук это сделал? Зачем ему помогать мне после того, как он сказал, что не хочет иметь со мной ничего общего? Такой вид пожертвований ― это не то, что делают люди, которые не хотят больше никого видеть.

Единственный вопрос, который постоянно всплывает в моей голове, ― почему?

Почему?

Почему ему все еще не все равно?

Почему он отпустил меня?

Почему он не любил меня настолько, чтобы разделить со мной свою ношу?

Я прощаюсь с менеджером и поднимаюсь по ступенькам, чтобы навестить бабушку. Ее хрупкое тело опускается на кровать. Мне больно видеть ее впалые щеки и запавшие глаза, когда она смотрит на меня блестящими зрачками.

Я занимаю свое обычное место рядом с ней и беру ее руку в свою.

― Hola. (прим. пер. Привет.)

―Марисоль, мне не нравится последняя медсестра. Она уколола меня иглой. Я хочу домой.

Я качаю головой и вздыхаю, желая, чтобы бабушка вспомнила меня хоть раз. Слезы
наполняют мои глаза, когда я беру на себя роль матери. Каждая мучительная минута отнимает у меня силы, но я выполняю свое обещание навестить ее.

Даже когда она не помнит меня.

Даже когда она злится из-за своего положения и кричит, что я оставляю ее гнить в каком-нибудь доме престарелых.

Даже когда мое сердце разрывается день за днем, когда я навещаю ее, надеясь, что она вспомнит меня хоть на секунду.

Я выполняю свой семейный долг, неся это бремя. Мои родители сделали бы то же самое, причем в десятикратном размере. Отбросив грусть, я наслаждаюсь временем, проведенным с бабушкой, пока медсестры не сообщают мне, что часы посещения закончились.

Я поднимаюсь со стула и разминаю больные ноги.

― Марисоль, ты придешь завтра?

― Si (прим. пе. Да), дорогая. ― Я наклоняюсь и целую ее в макушку, прежде чем выйти из ее палаты.

Мое сердце останавливается. Мои ноги останавливаются. Все вокруг меня
останавливается.

Вера прислонилась к стене, постукивая тростью в такт ударам часов над ней. Она
улыбается мне.

― Лиса. ― Кожа вокруг ее глаз морщится, отражая печаль, вытравленную в ее взгляде.

― Вера?

― Ты выглядишь так, будто увидела привидение.

Я оглядываю ее блестящие светлые волосы и фарфоровую кожу.

― Вы бледная и все такое, но нет. Я в шоке, что вы здесь. Как вы вообще узнали, что я здесь?

― Давай на «ты». И у меня есть свои источники.

― Это ты заплатила за то, чтобы моя бабушка осталась здесь на неопределенный срок?

Вера улыбается.

― Я предпочитаю, чтобы мои пожертвования оставались анонимными. Выпендриваться ― так модно.

― А за моей новой работой и премией тоже стоишь ты?

Она качает головой в знак несогласия.

― Я могу только предположить, что это произошло из-за другого Чона. Может, я
и сказочная, но даже у моей власти есть свои пределы.

Я безудержно смеюсь.

― Пойдем, прогуляемся. ― Она предлагает мне свой локоть.

Я переплетаю свою руку с ее, сжимая в кулак свою потную ладонь.

― Каким бы приятным ни был этот сюрприз, что ты здесь делаешь?

― Я выполняю свой материнский долг.

― Для Чонгука? ― мои слова отражают замешательство, которое, несомненно,
отразилось на моем лице.

― Для тебя. ― После этого она молчит.

Я обдумываю ее слова, пока мы выходим из дома бабушки. Позднее октябрьское солнце светит на нас, пока мы идем к побережью. Вера выбирает место у изрезанного берега, откуда открывается хороший вид на Средиземное море.

Мы обе садимся на скамейку, как тогда, в Лондоне, все эти месяцы назад.

― Я здесь и по собственным эгоистичным причинам, и потому что думаю, что тебе не помешает совет матери. Твою маму забрали у тебя в таком юном возрасте. Я не могу представить, какую боль ты пережила, и какие трудности ты испытываешь сейчас с бабушкой. Быть молодой и нести на своих плечах такую большую ответственность, наверное, очень утомительно.

Я киваю.

― Эгоистичная часть меня так устала от этого.

― Это не эгоистичная часть, это человеческая часть. И именно это делает тебя настоящей.

Я опускаю голову и сосредотачиваюсь на своих руках, сложенных на коленях.

― В некоторые дни к ней трудно ходить.

― Потому что она думает, что ты ее дочь?

Я сглатываю, чтобы побороть сухость в горле.

― Ты слышала?

Вера хватает меня за руку материнским жестом, который я так жажду, напоминая мне о ее трепете.

― Я не знала, что ее состояние настолько тяжелое.

― Это то, что есть. ― Я пожимаю плечами.

― О, прекрати этот токсичный позитив. Тебе не нужно все время быть сильной. Скажи мне, что ты на самом деле чувствуешь.

― Одиночество. Мне так чертовски одиноко, что иногда я плачу во сне.

Поскольку Элиас путешествует, а бабушка находится в том состоянии, в котором она сейчас, я чувствую себя обделенной лаской до такой степени, что она душит меня, как темнота, которую я презираю всем своим существом.

Она качает головой и похлопывает меня по руке.

― Мой сын ― идиот. Бескорыстный идиот, но все же идиот.

Одно упоминание о Чонгуке заставляет меня вздрогнуть.

― Я хочу рассказать тебе одну историю, но ты должна пообещать, что дослушаешь ее до конца. Не перебивай, пока я не закончу.

Мои брови сошлись, когда я задумалась о том, какой историей она хочет поделиться. Возможно, что-то о Чонгуке, что заставит меня сломаться перед его мамой. Но Вера заслуживает моего уважения и времени, поэтому я киваю в знак согласия, несмотря на нахлынувшие эмоции.

― Я узнала о своем заболевании через несколько месяцев после рождения Чонгука. Когда моему дедушке поставили диагноз «болезнь Хантингтона», родители прислали мне письмо об этом. Ни телефонного звонка, ни приветствия, ни поздравлений с рождением ребенка. Только обычное письмо с пожеланиями здоровья и предложением пройти тест на случай, если я являюсь носителем гена. ― Голос Веры дрогнул.

Она продолжает, крепче вцепившись в мою руку.

― Я не могла смириться с таким диагнозом. Я недавно вышла замуж и только что родила ребенка. Но когда я узнала о своем дедушке, мой мир словно остановился. Зак был моей единственной опорой, когда я проходила через процесс встречи с генетическим консультантом. Единственная причина, по которой я прошла через тестирование, ― это мой сын. Я могла бы прожить счастливую жизнь, не зная о том, с чем не столкнусь до глубокой старости, но я знала, что мой сын заслуживает того, чтобы знать. Он заслуживает того, чтобы наслаждаться каждым моментом, который я могла ему предложить, пока моя болезнь не начала брать свое.

Она выпустила рваный вздох.

― Это было самое трудное решение, которое мне когда-либо приходилось принимать. Когда я узнала, что являюсь носителем гена, я разозлилась, а потом впала в депрессию. Зак был рядом со мной на каждом шагу, заботясь о том, чтобы кто-то был на моей стороне. И, о Боже, Зак сам едва стал взрослым. Его карьера начинала набирать обороты в боксе, а тут я, новая жена и новое бремя для него. Известие о моем диагнозе и послеродовые гормоны привели к тому, что я впала в депрессию. Глубокая, темная, одинокая, полная сомнений в себе и ненависти. К себе, к своей ситуации, к шансам, которые я, сама того не зная, поставила против своего новорожденного сына. Я едва жила. Едва дышала, но я старалась выполнять свои основные материнские обязанности. Однажды Зак протянул мне нашего сына, и, Боже мой, я до сих пор помню его речь. Клянусь, его слова выжглись на моем сердце и никогда не покидали его. Зак сказал:

― Может показаться, что солнце время от времени перестает светить из-за туч, ливня или ночи, но оно все еще там. Оно выдерживает все, чтобы питать жизни, которые от него зависят. Ты ― мое солнце. Мне все равно, что ты скрыта из-за бури или конца света. Я не могу жить без тебя, и я не могу представить себе мир, в котором мой сын тоже захочет этого.

Из глаз Веры вытекает пара слезинок. Я обхватываю ее руками и обнимаю, все еще не говоря, как она просила, потому что ей нужно выплеснуть это.

― Я перестала сиять. Я перестала жить. Я позволила диагнозу, который не повлияет на меня в течение многих лет, засосать мое счастье, как вакуум. Но доброта Зака и моя любовь к Гуку вытащили меня из этого состояния, а также терапия. И ты, возможно, задаешься вопросом, почему я рассказываю тебе все это, но я клянусь, это важно.

Она испустила глубокий вздох.

― Я понимаю своего сына больше, чем кто-либо другой. Может, он и устроен, как его отец, но у него каждая унция моего сердца. Он оттолкнул тебя, вместо того чтобы держать тебя при себе. Ему понадобились годы, чтобы согласиться на генетический тест в первый раз, но после менее чем одного сезона с тобой он был готов пройти весь процесс заново. Свет, который я не видела в нем с тех пор, как он был моложе, наконец-то зажегся снова. Он хотел будущего, отличного от того, которое он придумал в своей голове о том, что он будет жить один до конца своих дней.

Все в моем теле напрягается. Я боюсь, что она скажет дальше, но жду с затаенным дыханием, когда она продолжит.

Ее голос дрогнул.

― Как его мать, я забеспокоилась, когда он снова спросил о тестировании. Как я могла не волноваться? Я молилась день за днем, чтобы он получил новости, в которых так отчаянно нуждался и которых так жаждал. Но он не получил новостей, на которые мы все надеялись. ― Несколько слезинок, пролитых Верой, превращаются в водопад по ее щекам. Мое лицо подражает ее лицу, и я не пытаюсь их смахнуть. ― Меня убивает осознание того, что мой сын болен болезнью Хантингтона из-за меня. То, что он разрушил свое будущее с тобой, украло часть моей души из-за боли, которую он испытал, делая это. Я ненавижу видеть своего сына опустошенным из-за того, что он не может быть с человеком, которого любит. Я не хочу этого для него.

У Чонгука болезнь Хантингтона? Мое сердце не болит, оно взрывается в груди, как бомба. Все вокруг теряет цвет, пока я смотрю на его мать, отчаянно желая, чтобы все это оказалось шуткой.

― Ему поставили диагноз? ― слова слетают с моих губ шепотом.

Она качает головой вверх-вниз.

― Боже, как бы я хотела, чтобы это было не так.

Мы плачем вместе, обнимая друг друга. Слезы текут по моим щекам, когда я думаю обо всем, что сделал Чонгук, чтобы оттолкнуть меня. Я плачу о нем и о его будущем, от которого он отчаянно хотел убежать.

Она вырывается из моих объятий, только чтобы сжать мои руки в своих.

― Я люблю своего сына всем сердцем, поэтому я пришла сюда, чтобы попросить тебя простить его. Он был не в лучшем состоянии, когда говорил тебе эти вещи, и он сказал их только для того, чтобы ты его возненавидела. Я не могу сидеть сложа руки и смотреть, как он превращается в оболочку человека, которого я едва узнаю, потому что лишил себя шанса на любовь. Он заслуживает солнца, независимо от того, насколько прячется от него и живет в тени. Стань им для него. Вытащи его. Имей в сердце желание бороться за него, даже если он всей душой верит, что не заслуживает этого. Любовь ― это нелегко, и я здесь не для того, чтобы сказать тебе, что ваша история любви будет такой же. Но я могу пообещать тебе, что мой сын ― один из лучших мужчин, которых я знаю, и это не потому, что я его воспитала. Действия, которые он предпринял, чтобы защитить тебя, после того как оттолкнул, говорят о его характере больше, чем все, что я могу сказать. Он предан тебе даже в разлуке.

― Я даже не знаю, что сказать. ― Я смахиваю слезы со своих щек.

Боль вцепилась в мою грудь, как ржавые когти. Тот факт, что на плечи Чонгука ляжет еще одно бремя в дополнение к его тревоге... Я не могу вынести мысли о том, что он будет мучиться.

― Мой сын сделал самое тяжелое, что только может сделать человек. Он разбил сердце любимой женщины, чтобы защитить ее, чтобы дать ей шанс на собственное счастье, независимо от того, насколько это лишило его собственного. И хотя я чувствую вину за то, что он расстроил тебя, я не буду отрицать, что горжусь им. Я воспитала его так, чтобы он заботился о других людях больше, чем о себе, и для меня это победа. Поэтому, пожалуйста, найди в своем сердце силы простить его. Борись за него, как мой муж боролся за меня. Покажи ему, что солнце не перестает светить даже в самые плохие дни. ― Она сжимает мою руку, прежде чем отпустить.

― А что, если он снова отвергнет меня?

― Возможно. ― Ее губы сжались в тонкую линию. ― Но я думаю, что второй вопрос, который ты должна задать себе: ― Что, если он примет тебя, испорченное будущее и все остальное, потому что он не может представить себе мир без тебя?

И вот так мы с Верой смотрим в океан, обе в своих собственных мирах.

Я поняла, что не все истории любви пишутся одинаково. С самого начала мы с Чонгуком не были предназначены для какого-то базового финала, в котором парень гонится за девушкой в закат. В нашей истории я та, кто должен принять темноту, чтобы вытащить его и спасти. От нашего прошлого. Для нашего будущего. И больше всего ― ради любви, которая, как я знаю, сильнее любого дерьмового диагноза или тревоги.

Мне не нужен счастливый конец. Мне нужен наш конец. Тот, который может быть грязным и несовершенным, но исключительно нашим.

И мне, черт возьми, пора идти и бороться за то, что, как я знаю, принадлежит мне по праву.