Глава 7

Машина сорвалась с места на автомате. Я гнал по ночному шоссе, не разбирая дороги. Потому что если бы я остался ещё на минуту — я бы разнёс весь этот чёртов особняк по кирпичику. В голове — твоё лицо. Твоё чёрное платье, в котором ты была вчера. Твои глаза, когда ты сказала: «А если и так?»

Ты спала с ним. Ты отдала ему то, что... что должно было быть... ЧТО?! Моим?! Я не имею на тебя прав. Ты не моя. Ты никто мне. Только формально. На бумаге.

Эта мысль билась в черепе, как пуля, застрявшая в кости. Я сжимал руль так, что побелели костяшки — те самые, разбитые, которые ты бинтовала той ночью. Твои пальцы были такими осторожными. Твоё дыхание — таким тёплым. А теперь эти же пальцы касались... чёрт. Это тело, которое я прижимал к себе на скале — отдалось кому-то другому.

Я остановил машину на обочине — где-то у просёлочной дороги, в окружении голых октябрьских деревьев и моста. Вышел, хлопнув дверью. Холодный ветер ударил в лицо, но не остудил. Ничего не остужало.

Пнул колесо. Потом сел на капот и закрыл лицо руками.

Подхожу к перилам моста. Смотрю на чёрную воду. Достаю из кармана пачку — смятая, пустая. Закуриваю последнюю. Ветер рвёт дым в клочья. Где-то внутри, под татуировкой на рёбрах, которую ты так и не увидела, пульсирует боль. Не от синяка. От одного слова. Одного имени, вытатуированного на коже чёрными чернилами.

Твоё имя.

Да. Вот что скрывает татуировка на рёбрах, которую я запретил тебе смотреть. Я сделал её год назад — пьяный, злой, после очередной нашей ссоры. Пришёл к мастеру и сказал: «Бей её здесь. Так, чтобы никто не увидел». Он спросил — кто она? Я ответил: «Никто». А сам терпел боль, пока игла вбивала чернила в кожу над сердцем. Твоё имя. Потому что ты была везде. В моей голове. В моей крови. В каждом ударе груши. В каждом глотке алкоголя. В каждой драке. И я ненавидел тебя за это. И я... я...

Я швыряю окурок в воду. Он летит вниз, описывая дугу, и гаснет, даже не долетев до поверхности.

«Ты мне никто».

Нет. Ты мне — всё.

***

Я сидел так час, может, два. Замёрз, но не чувствовал. Думал о том, что будет дальше. Родители вернутся через пару дней. Мы снова будем сидеть за одним столом — ты, я, Ричард, твоя мама. Делать вид, что мы просто сводные брат и сестра, которые «немного не ладят». А я буду смотреть на тебя через стол и знать. Знать, что ты была с другим. Знать, что ты сделала это из-за меня. Знать, что я сам толкнул тебя к этому.

Я резко вскидываю голову. Фары приближающейся машины ослепляют меня, отражаясь в мокром асфальте. Я жмурюсь и отворачиваюсь, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Быстро, грубо, почти агрессивно.

Машина проезжает мимо, оставляя меня в ещё более густой тишине. Я спрыгиваю с капота и снова подхожу к перилам. Хватаюсь за холодный металл обеими руками, сжимая его так сильно, что сталь скрипит под пальцами. Я смотрю на своё искажённое отражение в тёмной воде.

Я стоял на мосту, вцепившись в холодные перила, и смотрел в чёрную воду. Вода текла медленно, тяжело — как масло, как сама ночь, принявшая жидкую форму. Где-то на периферии сознания билась мысль: если перегнуться через перила, если отпустить руки, если позволить телу упасть — сколько секунд займёт полёт? Три? Четыре? Достаточно, чтобы пожалеть? Или недостаточно, чтобы вообще что-то почувствовать?

Чёрт. О чём я думаю? Я никогда не думал о таком раньше. Никогда. Даже в самые паршивые времена — когда отец развёлся с матерью, когда меня выгнали из первой школы за драку, когда я сидел в участке с разбитым лицом и сломанными рёбрами — даже тогда я не думал о том, чтобы... это. Я всегда был бойцом. Всегда шёл вперёд.

Но сейчас.

Сейчас я впервые в жизни не знал, куда идти. Потому что единственный человек, к которому я хотел идти, только что сказал мне, что я для неё — никто. И доказал это. Способом, который не оставлял сомнений. Ты отдала себя другому — не потому что любила его, не потому что хотела, а чтобы сделать больно мне. И у тебя получилось. У тебя, чёрт возьми, получилось.

Я представил тебя с ним. Представил — и тут же пожалел, потому что картинка встала перед глазами с пугающей яркостью. Его руки на твоей талии. Его губы на твоей шее. Твоё тело — то самое, которое я держал на скале, которое я прижимал к себе в спортзале, которое я чувствовал сквозь мою куртку, — отдано кому-то. И этот кто-то не я.

Рёбра сдавило так, что я не мог дышать. Я разжал пальцы на перилах — на металле остались вмятины? Нет, показалось. Просто побелевшие костяшки, просто дрожь в руках. Я отошёл от края. Не потому что испугался. Потому что понял: если я сейчас умру, ты решишь, что это из-за тебя. И будешь жить с этим. А я не мог допустить, чтобы ты жила с этим.