Глава 8. Если ты меня отпустишь... я умру

                                       КАЙ

— Кай, привет. У меня день рождения. Я в «Атлантиде», если хочешь, заезжай.

— Не хочу.

— Ладно, — она не обиделась. — Тогда, может, Лили подвезешь потом? Она одна. Я волнуюсь.

Я хотел сказать «нет». Сказал:

— Ладно.

Не знаю, зачем согласился. Может, потому что Мышонок последние дни была какая-то тихая. Ходила, убиралась, молчала. Смотрела на меня так, будто ждала чего-то. Я не знал чего. И не спрашивал.

Договор есть договор. Она выполняет. Я получаю.

Всё просто.

Я подъехал к клубу. Глаза режет от неона. Я прошел внутрь и огляделся.

Кени танцевала , размахивая руками. Голубые волосы светятся в ультрафиолете. Подруги рядом — такие же накрашенные, такие же пьяные.

Мышонка не было.

— Где твоя сестра? — спросил я, перекрикивая музыку.

— Лили? Она вышла подышать с каким-то парнем. Кажется, Макс или Марк. Не помню.

Я развернулся и пошел к выходу.

Зачем? Не знаю. Просто внутри кольнуло — глухо, как удар в грудь перед боем.

На улице было холодно. Редкие фонари, мокрый асфальт. И звук — тихий, почти неслышный. Всхлип.

— Помогите...

Голос Мышонка. Сломанный, пьяный. Чужой.

Я пошел на звук. За угол — темнота, мусорные баки, грязный асфальт. Она стояла, прижатая к стене. Светловолосый парень навалился на неё. Одной рукой держал за талию, второй лез под платье. Пьяная. Совсем пьяная.

— Не надо, — шептала она. — Пожалуйста... помогите...

Глаза мутные. Слезы на щеках. Платье задралось до бедер. Волосы растрепаны.

У меня в голове все вырубилось.

Все.

Я схватил его за шкирку. Отшвырнул — он отлетел на пару метров, ударился спиной о мусорный бак. Звук — глухой, металлический. Он попытался встать.

— Ты охренел? — он залрал. — Я сейчас...

Я ударил. Первый раз — в челюсть. Хрустнуло. Голова дернулась, он снова упал.

Не остановился.

Второй. Третий. С кулаками я умел. Умел бить сильно, умел бить точно, умел бить так, что потом не встают.

Он закричал. Я не слышал.

Кровь. Красная, липкая, как на ринге. Я бил и бил. Не считал.

Где-то далеко — голос Мышонка:

— Кай... хватит...

Я не слышал. Не мог остановиться. Видел его руки на её теле. Видел, как он лез под платье. Как она просила помощи.

Не остановился бы. Никогда.

Он уже не кричал. Просто лежал. Лицо — каша. Кровь течет в лужу на асфальте.

— Кай! — она тронула меня за плечо.

Я остановился.

Она стояла — шаталась, плакала, прижимала руки к груди.

Я вытер костяшки о джинсы. Подошел. Взял на руки.

— Ты пьяна, — сказал.

— Я... прости...

— Молчи.

Она уткнулась в плечо. Пахла мужским одеколоном, алкоголем, слезами. Плакала и шептала «прости».

Я посадил её в машину. Пристегнул. Написал Кени: «Забрал её. Останется у меня.»

Дома я переодел её в свою футболку. Она не сопротивлялась — просто лежала, смотрела в потолок.

Я сел рядом. И она начала говорить.

— Ты сломал меня... Я ненавижу тебя... Но я не могу без тебя... Я жду каждое утро... Проверяю телефон каждую минуту... Ты сделал меня зависимой... Я не хочу тебя чувствовать... Но не могу остановиться...

Я смотрел на неё. Слова били. Не кулаками. Чем-то другим. Слова, которые я не хотел слышать.

— ...я знаю, что это грех... но не могу... не могу...

Она замолчала. Потом тихо:

— Сделай что-нибудь. Чтобы я перестала чувствовать. Или чтобы чувствовала сильнее. Я не знаю. Я ничего не знаю. Если ты меня отпустишь... я умру. Если оставишь — тоже умру. Зачем ты вообще появился?

Слёзы катились по щекам. Глаза красные. Тряслась вся.

Я сидел. Смотрел на неё. В груди что-то сжалось. Как перед тем, как вырубить соперника на ринге. Только другое.

— Ты не игрушка, — сказал я. Сел на край кровати. — Ты не просто вещь, мышонок. Но ты моя. Пока договор не кончится.

— Это значит... я тебе нужна?

Я молчал.

Что я мог сказать? Что она нужна? Что я впервые за долгое время хочу не просто трахаться, а держать в руках? Что Рози я выгнал, потому что в ней не было ничего — пустая оболочка. А в этой — есть.

Я не знал, что это. И не хотел знать.

Просто вытер слёзы с её щеки. Аккуратно.

— Спи, — сказал. — Завтра поговорим.

Она заснула почти сразу. Я стоял в дверях и смотрел на неё — маленькую, хрупкую, в моей футболке.

Закрыл дверь. Сел на диван в гостиной.

Сигарета. Одна. Вторая. Пепел падает на пол. Плевать.

Не спал до утра. Думал о том, что внутри щелкнуло. Не на парковке. Не на ринге. Когда он полез к ней — и я перестал себя контролировать.

Я мог убить его. Хотел убить.

Я хотел защитить её.

И это было самое страшное. Потому что я никого не хотел защищать. Я хотел брать. Ломать. Владеть.

А тут — другое. Чувство, которое я не умел контролировать.

Как будто в груди выросло что-то. И это что-то было слабым. И я боялся, что оно умрёт. Или что я убью его сам.

Мышонок.

Блядь.

Я не спал. Сидел на диване в гостиной, смотрел в стену. В руке — сигарета. Уже третья. Пепел осыпался на пол, на джинсы.

За стеной — она. Спит в моей футболке. На моей кровати. В моем доме.

Ночью я заходил проверить. Просто стоял в дверях и смотрел как она дышит.

Что со мной происходит?

Я всегда был спокойным. Холодным. Мог вырубить человека и забыть его лицо через минуту. Мог переспать с девушкой и не вспомнить её имя наутро. Мог смотреть, как кто-то страдает, и не чувствовать ничего. Кроме пустоты. Той самой пустоты, которая была внутри всегда. Сколько я себя помню.

А сейчас? Сейчас я чувствовал.

И это бесило. Потому что чувства — это слабость. Слабость — это проигрыш. Я не проигрываю. Никогда. На ринге. На трассе. В жизни. Я всегда выигрывал. Потому что внутри было пусто. Пустота не боится проиграть. Пустота ничего не чувствует. Пустота — это сила.

А теперь в груди что-то росло. Тёплое, тягучее, как расплавленный металл. Жгло. Не выжечь.

Она.

Всё из-за неё.

Мой мышонок. Девушка, которая боится собственной тени, которая плачет, когда видит кровь, которая не умеет целоваться, которая пахнет мылом и молитвами.

И я хочу её. Не просто трахнуть. Не просто поиграть и выбросить.

Я хочу её.

Всю. Чтобы она была рядом. Чтобы смотрела на меня своими зелёными глазами. Даже если боится. Даже если плачет. Даже если ненавидит.

Я никогда не хотел девушку как человека. Только как тело. Рози была идеальной — красивая, страстная, без мозгов. Никогда не спрашивала. Не лезла в душу.

А эта — лезет. Всей своей тихой, кроткой сущностью. Своими дрожащими руками. Своими молитвами в два часа ночи.

— Ты сделал меня зависимой, — сказала она вчера. Пьяная. Слёзы. Слова, которые я заслужил.

В четыре утра я встал, подошел к комнате и приоткрыл дверь. Она спала свернувшись калачиком. Футболка задралась до бедер — длинные бледные ноги, коленки острые. Волосы разметались по подушке, каштановые, блестят в лунном свете.

Я хотел войти. Лечь рядом. Прижать к себе, зарыться носом в волосы, почувствовать её запах.

Не вошёл.

Закрыл дверь. Плотнее. Как будто это могло остановить меня.

Она не игрушка.

Я сказал это вчера. И теперь понимал, что это правда. Это была не ложь. Не игра. Не попытка получить ещё что-то. Правда.

Она — не игрушка. И не собственность. Не вещь. Она — человек. Который смотрит на меня так, что я хочу остановить время.

Впервые в жизни я боялся. Не проиграть. Не убить. Не сломаться.

Я боялся, что она уйдёт.

Что договор кончится. Что она встанет утром, оденется, и скажет: «Всё, я свободна. Прощай». И уйдёт как все нормальные люди, которые имеют хоть каплю самоуважения.

А я останусь с этой пустотой, которая до неё казалась нормальной. А после неё станет невыносимой.

Раньше я думал, что пустота — это сила. Теперь я понял: пустота — это когда внутри никого нет. И ты готов сожрать любого, кто приблизится, чтобы заполнить её.

Она заполнила. Без спроса. Без разрешения.

Когда я избивал того парня ночью, я хотел убить его. Не из злости. Не из ярости.

Из страха. Я испугался за неё.

Я никогда ни за кого не боялся.

Сейчас я сидел на диване, смотрел на закрытую дверь спальни. Рядом тлела сигарета. Четвертая. Пятая.

— Ты меня ненавидишь, мышонок? — спросил я шепотом. В пустоту.

Она не ответила. Она спала.

А я сидел и перебирал в голове её слова.

«Я не могу без тебя».

«Зачем ты вообще появился?»

«Сделай что-нибудь».

Она просила сделать что-нибудь. А я не знал что. Сломать её? Уже сломал. Починить? Не умею. Отпустить? Не могу.

Я ненавидел себя за эту слабость. За то, что думал о ней , за то, что приехал в клуб — не потому, что Кени попросила. Потому что хотел трахнуть её.

Я — Кай Ван. Боксер. Гонщик. Тот, кого боятся. А я сижу на диване и боюсь, что маленькая девушка в моей футболке утром скажет мне «прощай».

Смешно. По-идиотски смешно. Где моя репутация? Где моя сила? Где тот холодный ублюдок, который мог вырубить человека и не помнить его лицо?

Умер. Или просто спрятался где-то глубоко. Потому что она вытащила из меня то, чего я не знал.

Я не знал, что можно бояться потерять человека. Я думал, люди приходят и уходят. Все. Всегда. Отец ушел. Мать осталась, но превратилась в тень. Друзья — есть, но я к ним не привязан. А тут...

Она.

Я закрыл лицо руками. Сидел так долго. Слышал, как тикают часы на кухне. Как ветер за окном шевелит шторы. Как она дышит за стеной.

Утром я сварил кофе.

Когда она вышла из комнаты, я смотрел на неё. В футболке, босая, с растрёпанными волосами. Хотел сказать что-то важное. Что-то, что изменит всё.

Вместо этого сказал:

— Голова болит?

— Да.

— Будешь знать, как пить.

Она взяла кофе. Я смотрел, как она зажимает чашку обеими руками. Пальцы тонкие, дрожат.

Я не знал, что сказать. Стоял у окна, смотрел на серое утро.

— Ты не игрушка, — сказал я. — Но ты моя. Пока есть договор.

— А после договора?

Я повернулся. Посмотрел на неё. На её глаза — зелёные, влажные, испуганные. Надеющиеся.

— Увидим, — сказал я.

Я мог сказать больше. Что хочу её. Что не отпущу. Что она нужна мне. Что я буду ждать, пока она скажет «да». Настоящее «да». Не пьяное, не под давлением, не из страха.

Но я не умел. Не научился. Слова — не моё оружие. Я говорю кулаками и газом в педали.

Я подвез её к дому. Она выходила из машины, и я смотрел ей вслед. На косу. На платье. На то, как она обернулась на пороге.

Я хотел крикнуть: «Останься!».

Крикнул:

— Завтра в семь.

Она улыбнулась. Тихо, неуверенно, но улыбнулась.

Я смотрел, как она скрылась за дверью.

Сидел в машине ещё пять минут. Смотрел на закрытую дверь.

Потом завёл мотор.

Думал о том, что любовь — это не про сладкие слова и цветы. Это про страх. Про желание защитить. Про готовность убить за того, кто тебе дорог.

И впервые в жизни я понял, что готов убить за неё. И не только врагов. Себя.

Если она когда-нибудь посмотрит на меня с такой же ненавистью, с какой я смотрю на себя в зеркало — я не выдержу.

Мышонок.