15. Я подожду

Кьяра Моретти

Мы выехали в Германию ранним утром, когда Рим только просыпался, а небо на востоке ещё хранило следы ночной темноты. Энцо сам сел за руль, что удивило меня — обычно за ним водил Марко или кто-то из охраны, но сегодня он сказал, что хочет вести сам, и я не стала спрашивать почему.

Машина мягко шуршала шинами по пустому шоссе, за окном проплывали знакомые пейзажи, а я смотрела на них и не верила, что этот день наконец настал. Адель. Моя Адель. После стольких месяцев разлуки, после операций, реабилитации, бесконечных звонков по видео, где она улыбалась и говорила, что всё хорошо, что у нее ничего не болит, что врачи её хвалят — после всего этого мы ехали забирать её домой.

— Ты волнуешься, — заметил Энцо, не отрывая взгляда от дороги.

— Немного, — призналась я, теребя край своей куртки. — Я так давно её не видела. А она... она выросла, наверное.

— Увидишь.

— А если она меня не узнает?

Он бросил на меня быстрый взгляд, в котором смешались удивление и что-то вроде улыбки.

— Не узнает? Ты её сестра.

— Я знаю, но...

— Кьяра. — Его голос был мягче, чем я ожидала. — Она ждала этого дня столько же, сколько ты. Может, даже больше.

Я замолчала, глядя в окно, но в груди постепенно отпускало. Он был прав. Адель ждала. Я знала это по её голосу, по тому, как она каждый раз спрашивала: «А когда ты за мной приедешь?» И я каждый раз говорила: «Скоро». И вот теперь это «скоро» наконец наступило.

Мы ехали молча, но это молчание не было тяжёлым. Оно было спокойным, почти домашним, и я вдруг поймала себя на мысли, что чувствую себя рядом с ним увереннее, чем когда-либо. Как будто за эти месяцы, проведённые в его доме, между нами выросло что-то, чему я пока не могла подобрать названия.

Дорога заняла больше шести часов. Мы остановились только раз, чтобы заправиться и купить кофе — он взял два двойных эспрессо, один протянул мне, и я, принимая горячую чашку, вдруг подумала, как странно, что теперь это стало нашей привычкой, как будто мы всегда так пили кофе вместе.

Клиника встретила нас белыми стенами, запахом хлорки и той особенной тишиной, которая бывает только в больницах. Я шла по коридору, сжимая в кармане маленький подарок, который купила для Адель ещё неделю назад — плюшевого зайца, похожего на того, что был у неё в детстве, пока не потерялся при очередном переезде.

Энцо шёл рядом, чуть позади, и я чувствовала его присутствие, хотя он не касался меня и не говорил ни слова. Просто был рядом. И этого почему-то было достаточно.

— Вот, — медсестра указала на дверь в конце коридора. — Она вас ждёт.

Я сделала глубокий вдох и толкнула дверь.

Адель сидела на кровати, поджав под себя ноги, и листала какую-то книгу. Её тёмные волосы отросли за эти месяцы и теперь падали на плечи, а на щеках появился румянец, которого я не видела очень давно. Она выглядела здоровой. Живой. Счастливой.

— Кьяра! — закричала она, бросая книгу и соскакивая с кровати.

Я едва успела раскрыть руки, как она влетела в меня, обхватив руками за шею и прижавшись так сильно, что я чуть не упала.

— Ты приехала! — её голос звенел от радости. — Ты приехала, ты приехала, ты приехала!

— Приехала, — прошептала я, прижимая её к себе и чувствуя, как глаза начинают щипать. — Приехала, маленькая.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо, и я увидела, что её глаза тоже блестят.

— Я так по тебе скучала!

— И я по тебе.

Мы стояли, обнявшись, и я не хотела отпускать её ни на секунду. Она был такой тёплой, такой живой.

Адель вдруг отстранилась, посмотрела куда-то за мою спину и замерла.

— Это... — она перевела взгляд на меня, потом снова туда, и в её глазах появилось что-то вроде изумления. — Это кто?

Я обернулась. Энцо стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на нас с выражением, которое я не могла прочитать. Его руки были засунуты в карманы куртки, лицо спокойное, но в глазах — что-то новое. Мягкое.

— Адель, — сказала я, чувствуя, как краснею, — это Энцо. Мой... мой муж.

— Муж? — Адель отпустила меня и сделала шаг вперёд, разглядывая его с неподдельным любопытством. — Он такой большой.

Я не знала, смеяться или провалиться сквозь землю.

— Адель...

— Ты сильный? — спросила она у него напрямую, склонив голову набок.

Энцо моргнул. Кажется, он не ожидал такого вопроса.

— Сильный, — ответил он серьёзно.

— А драться умеешь?

— Умею.

— А стрелять?

— Адель! — воскликнула я, но он жестом остановил меня, и на его губах появилась лёгкая улыбка.

— Умею, — повторил он.

— А меня научишь?

Я смотрела на них и не верила своим глазам. Энцо Вальтер, глава мафиозного клана, человек, чьё имя заставляло дрожать половину Рима, сейчас стоял в больничной палате и обсуждал с тринадцатилетней девочкой, научит ли он её стрелять.

— Когда вырастешь, — сказал он. — Если захочешь.

Адель кивнула, удовлетворённая ответом, и вдруг протянула ему руку.

— Тогда давай дружить.

Я замерла. Энцо смотрел на маленькую ладошку, протянутую ему, и я видела, как он растерян. Этот человек, который умел управлять людьми, который вёл переговоры с самыми опасными преступниками, который убивал и решал чужие судьбы — сейчас не знал, что делать с протянутой детской рукой.

Он протянул свою. Осторожно, как будто боялся сломать. Адель сжала его пальцы своими и улыбнулась.

— Договорились.

---

Через час мы уже выходили из клиники. Адель держала меня за одну руку, а в другой сжимала плюшевого зайца, которого я ей подарила. На прощание она обернулась и помахала медсёстрам, потом посмотрела на меня, потом на Энцо, который шёл чуть впереди, и вдруг сказала:

— А он красивый.

Я поперхнулась воздухом.

— Что?

— Ну твой муж, — она говорила так, будто это было самое очевидное в мире. — Красивый. Правда, Кьяра?

— Адель, — я чувствовала, как лицо заливается краской, — нельзя так...

— Почему? — она искренне не понимала. — Он же красивый. И смотрит на тебя так...

— Как?

— Как на конфетку, — захихикала она. — Хочет съесть.

— Адель!

Она расхохоталась и побежала вперёд, догоняя Энцо, а я осталась стоять, чувствуя, что готова провалиться сквозь землю.

— Что она сказала? — спросил Энцо, когда я подошла.

— Ничего, — буркнула я, глядя в сторону.

— Она покраснела, — сообщила Адель ему доверительным тоном. — Наверное, потому что я сказала, что ты смотришь на неё как на конфетку.

— Адель!

Но Энцо не рассердился. На его губах появилась та самая лёгкая улыбка, которую я видела сегодня уже не раз, и он посмотрел на меня так, что у меня внутри всё перевернулось.

— Может, и смотрю, — сказал он тихо.

Я открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Только чувствовала, как жар поднимается от шеи к щекам.

Адель смотрела на нас, переводя взгляд с меня на него и обратно, и улыбалась во весь рот.

---

Весь обратный путь Адель просидела на заднем сиденье, болтая без умолку. Она рассказывала про врачей, про других детей в клинике, про то, как научилась рисовать и теперь умеет рисовать лошадей, а ещё собак, а ещё драконов.

— А ты умеешь рисовать? — спросила она у Энцо.

— Нет.

— А петь?

— Тоже нет.

— А что ты умеешь?

Он задумался на секунду.

— Стрелять, — ответил серьёзно. — И готовить яичницу.

Адель расхохоталась так звонко, что я невольно улыбнулась.

— Только яичницу?

— И кофе варить. Двойной эспрессо.

— Кьяра говорит, что ты лучше всех варишь кофе, — сказала Адель, и я чуть не подпрыгнула на сиденье.

— Я такого не говорила!

— Говорила, — спокойно возразил Энцо, глядя на дорогу, и я видела, как уголок его губ поднимается вверх. — Я помню.

Я закрыла лицо руками.

— Вы оба... вы специально?

— Нет, — сказали они хором и переглянулись.

Адель захихикала, Энцо усмехнулся, а я сидела между ними и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди.

---

Дома Адель носилась по комнатам, открывая шкафы, заглядывая в углы, трогая всё подряд. Её восторгу не было предела.

— Это всё ваше? — спрашивала она. — А эта комната чья? А здесь можно жить? А у вас есть сад? А в саду можно гулять?

И у меня вдруг защипало в глазах.

Я не знала, почему плачу. Наверное, от того, что Адель счастлива. Наверное, от того, что она жива. Наверное, от того, что этот человек, который когда-то был для меня чужим и опасным, сейчас шёл, держа мою сестру за руку, и улыбался.

---

Вечером мы ужинали втроём. Адель рассказывала о клинике, о том, как научилась есть левой рукой, потому что правая долго не слушалась, о том, как одна медсестра обещала подарить ей котёнка, когда она выздоровеет.
После ужина Адель начала зевать. Она сидела на диване, прижавшись ко мне, и её глаза слипались, но она боролась со сном, боясь пропустить что-то важное, но когда она закрыла глаза, через минуту уже спала, привалившись к моему плечу. Я сидела не двигаясь, боясь разбудить её.

— Я отнесу её, — сказал Энцо, подходя.

Он подхватил Адель на руки легко, как пушинку, и понёс наверх. Я шла следом, наблюдая, как осторожно он укладывает её на кровать.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— За что?

— За всё. За то, что ты сделал. За то, что ты с нами.

Он смотрел на меня. В полумраке коридора его глаза казались тёмными и глубокими.

— Кьяра, — сказал он, и в его голосе было что-то, отчего у меня перехватило дыхание.

Я смотрела на него. На этого человека, который когда-то казался мне монстром, а теперь стал кем-то большим. Кем-то, без кого я не представляла свою жизнь. И вдруг, сама не понимая, что делаю, я шагнула к нему, приподнялась на цыпочки и коснулась губами его щеки.

Быстро. Легко. Почти невесомо.

А потом отшатнулась, чувствуя, как лицо заливается краской.

— Ну всё, — выпалила я, не глядя на него. — Я спать.

И, развернувшись, почти побежала в свою комнату. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело, а на щеках горело так, будто я обожглась.

Я влетела в спальню, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Что я сделала? Зачем? Он же... он...

Я сползла по двери на пол, закрыв лицо руками, но внутри было тепло.

---

Энцо Вальтер

Я стоял в коридоре и смотрел на закрытую дверь.

В голове было пусто. Впервые за много лет — абсолютная, выжженная пустота. Потому что всё, что там было раньше — расчёты, планы, холодный анализ — в момент, когда её губы коснулись моей щеки, превратилось в пепел.

Я поднял руку. Коснулся того места, где она поцеловала. Кожа горела. Не физически — внутри. Там, где, как я думал, ничего уже не осталось. Я медленно опустил руку. Посмотрел на дверь. Она закрылась за ней со щелчком — быстрым, испуганным. Она убежала. Смутилась. Испугалась собственной смелости.

Я почти улыбнулся. Почти.

Она поцеловала меня.

Не я — она. Первая.

Это ничего не значит? Нет. Для неё это ничего не значит. Просто порыв. Благодарность за Адель. Или то, что она увидела, как я нёс её сестру, и что-то дрогнуло в её холодном сердце.

Я усмехнулся.

Холодное сердце. У неё? Нет. У неё оно никогда не было холодным. Она просто умела прятать. Научилась за пятнадцать лет одиночества и предательства. А сегодня — на секунду — забыла спрятать.

И поцеловала меня.

Я хотел пойти к ней. Постучать. Сказать, что я всё понял. Что не нужно убегать. Что я не сделаю ничего, чего она не захочет.

Но я не пошёл.

Потому что если бы я подошёл к её двери сейчас — я бы не ушёл. Не смог бы. Слишком долго я ждал. Слишком долго я сдерживался. Слишком долго я видел её во сне, наяву, каждую минуту, каждую секунду.

И сегодня — когда она коснулась моей щеки — что-то во мне сломалось. Та самая стена, которую я строил годами. Которая не давала мне чувствовать. Которая делала меня тем, кем я был — холодным, расчётливым, живым только наполовину.

Она разрушила её одним движением.

Я провёл рукой по лицу. Вздохнул.

Нет. Не сейчас. Не сегодня.

Она не готова. Ещё нет. Она только начала доверять. Только перестала бояться. Только позволила себе быть рядом.

Если я войду сейчас — она испугается. Закроется. И всё, что мы построили за эти месяцы, рухнет.

Я встал. Подошёл к окну. Смотрел на сад, на фонари, на тени, которые ложились на дорожки.

В голове снова появились мысли. Привычные, холодные, рабочие. Завтра утром встреча с Марко. Потом переговоры с портовиками. Потом...

Она поцеловала меня.

Мысли рассыпались.

Я закрыл глаза. Представил её лицо. То, как она поднялась на цыпочки. Как губы коснулись щеки. Как она отшатнулась, испуганная, красная, прекрасная.

Я улыбнулся. Впервые за много лет — не холодно, не расчётливо, не как мафиози, который оценивает ситуацию. Просто как мужчина, которого поцеловала женщина, и он понял: всё, что было раньше — не имеет значения. Имеет значение только она.

Я не спал всю ночь. Сидел в кресле у окна, смотрел, как сменяется тьма рассветом. Думал о ней.

О том, что завтра — уже сегодня — она выйдет из своей комнаты, сядет напротив меня за завтраком, и будет делать вид, что ничего не случилось. Смотрела в чашку. Отводила взгляд. Краснела, когда я говорил что-то обычное.

Я знал её. Я ждал этого.

И решил: не буду говорить. Не буду спрашивать. Не буду давить.

Пусть делает первый шаг. Пусть сама решит, когда будет готова.

А я подожду. Я умею ждать.

В окно уже пробивался серый свет, когда я наконец закрыл глаза. Не для того, чтобы уснуть — для того, чтобы представить её лицо ещё раз.

Тёплое. Живое. Моё.

Через несколько часов она спустится на кухню. Я буду варить кофе. Она сядет напротив.

И, может быть, снова улыбнётся.

Может быть, снова коснётся.

А если нет — я подожду.

Ещё немного.