Глава IX

В кабинете следователя за окном едва брежжил осенний ноябрьский рассвет. Юру усадили на жесткий стул, он морщился от боли, стараясь не тревожить распухшую ногу. Перед ним сидел немолодой майор с усталыми глазами, который придвинул к себе чистый бланк протокола.

— Ну, рассказывай, гражданин, — буркнул следователь и взял его паспорт, — Морозов Юрий Всеволодович. Как ты в этой квартире оказался и что за цирк происходил во дворе на Московском проспекте?

Юра сглотнул. Голос его подрагивал, но в голове, прочищенной ночным холодом и молитвой, всё выстроилось в чёткую, жуткую цепочку.

— Познакомился месяц назад, — Юра смотрел в стол. — Думал, ну, девушка. Водила в клинику, говорила — для страховки. Брали кровь, УЗИ, генетику.

— Что за клиника? В Воронеже?— майор не поднимал головы.

— Да, название... Не помню. Она всё вела. Я как в тумане был. — Юра сжал кулаки. — Сегодня ночью увидел её телефон. Сообщения от Сергея. «Когда будет готов ДО?». «История болезни пригодится». «Виза в Швейцарию».

— ДО — это?

— Не знал сначала. Думал, документ. А потом... — он запнулся. — Потом он написал: «Потрахайся с ним ещё неделю — и готово». Я понял. Донорский орган.

Майор отложил ручку.

— Ты это видел своими глазами?

— Да. И когда попытался уйти, она дверь заперла. Ключ у неё. Снизу уже мужики были. Если бы Миша не пришёл... — Юра не договорил.

Майор кивнул, заскрипел ручкой.

— Ну дальше мы сами видели. Всё, Морозов. Езжай в травму. Телефон оставишь. Из города ни ногой.

Юра встал, опираясь на косяк.

— Товарищ майор... а Миша?

— В коридоре сидит. Следующий.

Юра кивнул. Когда его выводили под руки из кабинета, он мельком увидел в коридоре Мишу — взъерошенного, бледного. И только тогда Юра окончательно понял: его настоящая «история» была здесь, в этом человеке и в этой преданности, а не в миражах Ани.

Миша рванулся к Юре, едва его завидев, когда того, побледневшего и опирающегося на плечо сержанта, выводили из кабинета. Расстояние между ними было всего пара метров — пропасть, которую они оба преодолели за эту ночь.

— Юрка! Ты как? Что они сказали? — голос Миши сорвался на высокий, почти детский регистр.

Он уже протянул руку, чтобы перехватить друга, но дорогу преградила массивная фигура полицейского. Ладонь в синем рукаве уперлась Мише в грудь, жестко, но без злобы.

— Остынь, парень. Не положено, — глухо бросил офицер. — Его сейчас в травму везут, ногу фиксировать. У него там, кажись, лодыжка в труху.

— А я?! — Миша попытался заглянуть за плечо полицейского, ловя взгляд Юры. — Я с ним! Я свидетель, я его вытаскивал!

Полицейский хмыкнул, поправляя портупею, и смерил Мишу оценивающим взглядом — взъерошенного, в пыльной куртке.

— «А я», — передразнил он басом. — Головка от часов «Заря». Ты ему кто вообще? Брат? Сват? Родственник по линии партии?

— Друг я! — выкрикнул Миша.

— «Друг», — офицер кивнул на приоткрытую дверь кабинета, откуда только что вышел Юра. — Ну, раз друг, то давай по-дружески — в кабинет заходи. Майор ждет. Показания давай, записывать будем твои подвиги.

Юру в этот момент уже подхватили под локти подоспевшие врачи скорой, которые зашли с носилками в коридор. Он обернулся на секунду, встретился с Мишей глазами. В этом взгляде не было привычного Юркиного пижонства — только бесконечная, тихая благодарность и немой крик: «Не уходи».

— Я приеду! — крикнул Миша вслед, когда носилки скрылись за поворотом коридора. — Слышишь, Юр? Я в больницу приеду!

— Заходи, герой, — майор из кабинета постучал ручкой по столу, призывая к порядку.

Миша глубоко вдохнул и шагнул в прокуренный кабинет.

Майор прищурился, разглядывая паспорт, который Миша выложил на захламленный стол.

— Так, гражданин Искоркин Михаил Михайлович, — майор тяжело вздохнул, не отрывая взгляда от паспорта. — Давай по порядку. Как ты оказался у дома 120 на Московском проспекте и что ты там делал в четыре часа утра? Излагай внятно.

Майор смотрел на Мишу — усталый, с красными глазами, в пыльной куртке.

— Ну, рассказывай. Как ты там оказался?

Миша выдохнул, потёр лицо.

— Юрка на две недели выпал из жизни. Я знал, что он с этой Аней. Вчера ночью я вернулся в комнату, увидел на тумбочке его учебник — раскрытый. Оттуда выпала записка. Адрес. Московский проспект, 120. Его почерк.

— И ты поехал?

— А что мне было делать? — Миша поднял глаза. — Приехал, а у подъезда чёрный минивэн, мужики. Пятеро. Номера грязью заляпаны. Я прикинулся пьяным, прошёл мимо. В подъезде вызвал полицию — шёпотом, с мобильного. А сверху слышу — Аня орёт: «Ломай двери на балконы!» Я нашёл Юру. Он на втором этаже, за дверью. Мы прыгнули с козырька. Потом бежали. А дальше вы знаете.

Майор молчал, потом спросил:

— Ты понимаешь, что мог под машину попасть? Или ножи?

— Понимаю, — глухо сказал Миша. — А вы бы на моём месте что сделали?

— Ну, Михаил Михайлович. Теперь пиши: «С моих слов записано верно...». Насчет Анны Черных и её «бригады» — ориентировки уже ушли. Посмотрим, куда их кривая вывезет.

Миша подался вперед, вцепившись пальцами в край стола. В его глазах, красных от бессонной ночи, вспыхнул недобрый огонек — тот самый, с которым историки обычно громят ненаучные теории или предателей родины.

— Товарищ майор, — голос Миши задрожал от праведного гнева, — а меня на суде как свидетеля опрашивать будут? Я ведь всё подготовлю. Я по пунктам разложу, как она человека планомерно уничтожала! Я ей прямо там, при судье, всё скажу, что я об этой прош... — он вовремя прикусил язык, вспомнив, где находится, — об этой падшей женщине думаю!

Майор медленно поднял руку, останавливая этот поток красноречия. Он устало потер переносицу, глядя на Мишу как на горячечного больного.

— Остынь, Искоркин, — глухо произнес майор. — Ты мне тут трибунал не устраивай. Ты свидетель, а не прокурор. Ты факты говори.

— Да какие факты?! — не унимался Миша. — Тут суд нужен!

— Подожди суд, — отрезал майор, захлопывая папку с протоколом. — Сначала дело, а потом суд. Нам еще этих «актеров» поймать надо. Минивэн за город ушел, сейчас по камерам ведем. А ты... иди-ка ты, Михаил Михайлович, в коридор. Умойся холодной водой.

Майор посмотрел на часы и добавил уже мягче:

— Суд — это долго. Это месяцы, а то и годы. А Юрка твой в травме сейчас сидит и, небось, вздрагивает от каждого шороха. Ему сейчас не твои обличающие речи нужны, а чтобы кто-нибудь рядом сидел и бубнил. Понял меня?

Миша сдулся, как проколотый мяч. Гнев ушел, оставив только свинцовую усталость.

— Понял, — тихо ответил он. — Можно идти?

— Иди.

Миша зачем-то отряхнулся и встал. Он уже взялся за ручку двери, когда голос майора, ставший внезапно сухим и официальным, заставил его прирасти к месту.

— Искоркин, погоди секунду.

Миша обернулся. Майор не смотрел на него — он хмуро изучал какую-то папку, выуженную из нижнего ящика стола. На обложке красным карандашом было выведено «Оперативная разработка».

— Ты парень умный, истфак всё-таки, — тихо произнес майор, не поднимая головы. — Так вот, для общего сведения. У нас есть серьезное подозрение о связи этой твоей Анны Черных с ОПГ «Усманские». Слышал про таких?

Миша отрицательно мотнул головой, чувствуя, как внутри всё начинает нехорошо холодеть.

— Группировка жесткая, — продолжал майор, постукивая ручкой по столу. — В области они давно под прицелом. Занимаются многим: от наркоторговли до... скажем так, нелегальных медицинских услуг. Чёрная трансплантология — их почерк. Работают через подставные клиники и липовые фонды.

Миша сглотнул.

— То есть... это не бред? — прошептал он. — Про то, что Аня мне говорила типа «Уголовка — это когда есть тело. А тут мальчик просто улетает в Швейцарию и «забывает» вернуться — это статистика»?

— Почти наверняка, — майор наконец поднял взгляд, и в нем была тяжелая, взрослая правда. — Есть высокая вероятность, что Юрку твоего они именно туда и готовили. Через Швейцарию, под видом лечения в престижной клинике, просто сдать на органы. Парень-то здоровый... Идеальный биоматериал.

Образ Ани — неземной, эстетичной, «хтонической» — окончательно рассыпался, обнажив под собой оскал мясника.

— Они его... на запчасти хотели? — голос Миши дрогнул. — Как машину на разборку?

— Именно так, Михаил Михайлович. Так что ты сегодня не просто друга от «плохой девчонки» спасал. Ты его с разделочного стола вытащил. Буквально.

Майор захлопнул папку.

— Всё, свободен. Иди к нему. И смотри в оба — такие, как «Усманские», долги прощать не любят. Но и мы теперь просто так это дело не оставим.

Миша вышел в коридор, пошатываясь. Воздух в отделении казался слишком густым. Он вытащил из кармана ту самую записку, посмотрел на три аккуратных сердечка, нарисованных рукой Ани рядом с адресом. Его затошнило.

Теперь он знал цену этим сердечкам. Каждое из них стоило жизни его лучшего друга.

***

Миша сидел на жестком пластиковом стуле в приемном покое, вцепившись пальцами в куртку. Больничные коридоры в этот час казались бесконечными и враждебными. Запах хлорки и дешевого кофе из автомата перемешивался с липким страхом, который не отпускал его с самого момента прыжка с козырька.

В голове Миши, привыкшей выстраивать логические цепочки исторических событий, сейчас царил хаос. Он не знал подробностей про «черный рынок», но его воображение, подстегнутое фразами из Юркиного телефона и видом тех суровых мужиков у подъезда, рисовало самые жуткие картины.

— Что если они успели? — шептал он себе под нос, раскачиваясь из стороны в сторону. — Что если эта Аня, эта ш..., вколола ему что-то еще в квартире? Или сердце не выдержало...

Каждый раз, когда автоматические двери с шипением разъезжались, впуская очередную карету скорой, Миша вздрагивал. Ему казалось, что сейчас выйдет врач, поправит очки и скажет тем самым бесстрастным голосом, которым объявляют о смерти великих императоров: «Мы сделали всё, что могли, но...».

Он вспоминал Юру — не того бледного, запуганного парня в полицейском кабинете, а того, прежнего. Который мог завалить зачет по археологии, но зато знал наизусть все стихи Серебряного века. Миша чувствовал колоссальную тяжесть ответственности. Ведь это он, Миша, должен был заметить всё раньше.

— Господи, только бы не внутреннее кровотечение, — бормотал Миша, вспоминая, как тяжело Юра рухнул на спину при прыжке. — Только бы голова была цела.

Рассвет за окнами больницы был серым и холодным. Миша смотрел на свои дрожащие руки и понимал, что эта ночь навсегда провела черту в их жизни. Юра больше не был для него просто одногруппником или другом по общаге. Он стал человеком, за которого Миша готов был пойти на плаху — или, что в современных реалиях страшнее, под нож бандитского скальпеля.

Когда в коридоре наконец показался знакомый врач, Миша вскочил очень резко.

— Ну что там? — выдохнул Миша, чувствуя, как в горле встал комок. — Живой?

Врач вышел из смотровой, на ходу снимая маску. Лицо его было серым от усталости, а брови сошлись на переносице в тяжелую складку. Он оглядел взъерошенного Мишу и сверился с журналом.

— Так, Морозов который... — пробасил врач. — Послушай, парень. К нему сейчас нельзя. Вообще нельзя. Мы взяли экспресс-анализы, и результаты, мягко говоря, странные. В крови нашли следы сильных психотропных веществ. Концентрация приличная.

Миша похолодел. Перед глазами всплыли бесконечные чаепития Юры с Аней и её «забота».

— Психотропных? — прошептал Миша. — Это... это как?

— Это теперь будет еще проверка, — отрезал врач, не зная подоплеки с «Усманскими» и Аней. — Полиция запросит токсикологию. Он сейчас в пограничном состоянии, спит. Организм перегружен химией. Так что иди отсюда, не мешай.

— Ну вы хоть скажите... как он вообще? — Миша преградил врачу путь. — Он ходить будет?

Врач вздохнул и чуть смягчился, видя, в каком состоянии находится этот «группа поддержки».

— Нормально он. Жить будет. Лангетку наложили, вывих вправили — кость цела, связки заживут. Парень крепкий.

— А внутреннее кровотечение? — выпалил Миша. — Вы проверяли? УЗИ делали? Вдруг у него там... внутри что-то не так?

Хирург остановился и внимательно посмотрел Мише в глаза. Потом он положил тяжелую руку ему на плечо и слегка встряхнул.

— Слушай меня внимательно, студент. Парень, иди поспи. Никакого внутреннего кровотечения нет. Органы на месте, всё в порядке. Твой друг просто перебрал с «коктейлями» и неудачно прыгнул. Отлежится, прокапаем его, и будет бегать твой друг как миленький.

— Точно бегать? — переспросил Миша, чувствуя, как из легких наконец выходит воздух, который он, казалось, задерживал всю ночь.

— Точно. А вот тебе лечиться надо, — врач кивнул на Мишины руки. — Иди домой. Узнаешь у него самого, когда к нему можно будет.

Врач ушел, оставив Мишу одного посреди стерильного коридора. Солнце уже вовсю заливало приемный покой, и город за окном окончательно проснулся.

Миша стоял, уставившись в закрытую дверь, за которой скрылся хирург. В коридоре воцарилась ватная, стерильная тишина. И вдруг его «выключило». Пальцы, которые мертвой хваткой вцепились в куртку, начали мелко и противно дрожать. Мышцы лица, сведенные судорогой суровой решимости, обмякли, и кожа стала казаться чужой, маской из папье-маше.

«Всё», — коротко звякнуло в голове, как лопнувшая струна. Образ «пьяного студента», тактика и спасателя осыпался с него сухой штукатуркой. Миша почувствовал, как из него вытащили стальной стержень, который держал его вертикально всю эту ночь.

Он опустился на жесткое пластиковое сиденье, и тут его догнало. «Психотропные вещества». «Следы в крови». Слова врача перемешались с фразами майора об «Усманских». Миша посмотрел на свои ладони — они были испачканы известкой со стены того злополучного балкона.

Его прошиб холодный пот. До этой секунды всё казалось опасным приключением, боевиком. А теперь он воочию увидел будто бы операционный стол. Он представил Юрку — не спящим, а «разобранным», как заброшенная техника в гаражах. Осознание того, что Аня — это не просто «стерва», а наводчица мясников, ударило под дых. Его затошнило от запаха хлорки, который внезапно стал казаться запахом смерти, от которой они ушли всего на полшага.

Миша закрыл глаза и увидел Юрку. Не того, одурманенного, а настоящего: Юрку, который смешно морщил нос, когда спорил о датах. Юрку, который вечно забываел ключи и у которого он просил «списать лекцию, Юр, ну по-братски».

В груди разлилась тягучая, болезненная нежность. Этот бестолковый Юрий был его семьей. Единственным живым существом в этом огромном, холодном Воронеже, кто знал его настоящим. Мысль о том, что этот голос мог замолкнуть навсегда, что эти идиотские шутки могли оборваться в швейцарской клинике, сдавила горло железным обручем.

Он прислонился затылком к холодной стене. Веки весили по пуду каждое. В животе скрутило от голода, но при мысли о еде во рту становилось горько. Сил не осталось даже на то, чтобы протереть лицо.

***

Юра открыл глаза и первым же делом зажмурился от резкого, безжалостного солнечного света, заливавшего палату. В нос ударил густой, тяжелый запах больницы — спирт, хлорка и старое постельное белье.

Первое, что он почувствовал — это странную, звенящую тишину в голове. Какой-то липкий туман рассеялся. Юра попытался шевельнуться и охнул: правая нога, тяжелая и чужая, была закована в холодный, белый гипс.

Он сразу всё вспомнил.

Вспомнил Аню. Но теперь, с чистой головой, её образ не вызывал восторга. Он видел её лицо там, в дверном проеме на втором этаже — искаженное злобой, хищное, чужое. Юру обожгло изнутри. Стыд — густой, черный и липкий — накрыл его с головой. Как он мог? Как он мог променять Мишку, который делил с ним последний сухарь в общаге, на этот красивый, гнилой мираж?

Юра инстинктивно потянулся рукой к тумбочке, ища телефон. Ему нужно было написать Мише. Сказать хоть что-то. Попросить прощения. Но пальцы наткнулись на пустую поверхность. Телефона не было. Из памяти всплыло лицо следователя в отделе: «Телефон забираем на экспертизу».

Он остался один. В тишине, наедине со своим предательством.

Дверь палаты скрипнула. Юра вздрогнул, ожидая увидеть медсестру, но в проеме показалась массивная фигура в гражданском пальто. Тот самый майор. Он выглядел еще более усталым, чем ночью, в руках у него была кожаная папка.

— Проснулся? — майор прошел к кровати и придвинул стул. — Как нога?

— Болит, — честно ответил Юра, стараясь не смотреть офицеру в глаза. — Где мой друг?

— Друг твой в коридоре на стуле спал, при мне его санитарки выгнали. Сейчас, небось, бегает где-то, — майор достал из папки листы протокола и ручку. — Подпиши здесь и здесь. Это уточненные показания по вчерашнему.

Юра послушно вывел свою подпись дрожащей рукой. Майор спрятал бумаги и, помолчав, вдруг произнес:

— Ты, Морозов, в рубашке родился.

— О чем вы? — Юра поднял взгляд.

— О том, что Анна твоя — это не просто «роковая женщина». Она — связная у «Усманских». Это ОПГ, парень. Серьезные волки. Они людей на органы потрошат, как рыбу. Тебя в Швейцарию не лечить везли. Тебя везли на разделку. Психотропные в твоей крови нашли — это подготовка была. Чтобы ты не дергался и ничего не соображал, пока тебя через границу переправляют.

Юра почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Он посмотрел на свой гипс — белый, чистый.

— На органы всё-таки, да? — прошептал он.

— Черных это организовала, — отрезал майор. — Ты для неё был «хорошей историей болезни». Если бы твой Искоркин не поднял шум, завтра бы ты уже был в списке «пропавших без вести».

Майор встал и поправил пальто.

— Отдыхай. Мы их ищем. Но ты запомни, Юра: за тебя жизнь отдали бы сегодня ночью.

Когда майор ушел, Юра отвернулся к стене. Стыд, который сжигал его до этого, теперь превратился в невыносимую физическую боль. Он плакал молча, уткнувшись в подушку, понимая, что едва не уничтожил не только свою жизнь, но и ту единственную верность, на которой держался его мир. Он ждал шагов в коридоре. Ждал Мишу. И больше всего на свете боялся момента, когда ему придется посмотреть другу в глаза.