Глава II

Октябрьское утро после дня рождения Васи встретило истфак тяжёлым серым небом и липким туманом, который намертво вцепился в крышу главного корпуса ВГУ. Вчерашние страшилки Серёжи казались при свете дня нелепыми, смытыми крепким утренним чаем и спешкой на первую пару.

Именно тогда в аудитории появилась она.

Её звали Аня. Она вошла, когда преподаватель уже отмечал присутствующих, и тихо извинилась, объяснив, что долго была на больничном и только сегодня допущена к занятиям. Юра, сидевший на своём привычном месте, невольно проследил за тем, как она прошла к свободной парте. В её движениях была странная, почти сомнамбулическая грация.

После лекции по истории Древнего Востока они столкнулись у широкого подоконника в конце коридора. Окно было приоткрыто, впуская сырой воронежский воздух.

— Ну и пара, жуть, — негромко произнесла Аня, доставая бледными руками из кармана электронку.

Она затянулась, и облако пара с ароматом ледяного винограда на мгновение скрыло её лицо. Юра и Миша стояли рядом, тоже вытащив свои одноразки.

— Ты долго болела? — спросил Миша, рассматривая новую одногруппницу с привычным любопытством. Его смуглое лицо на фоне её бледности казалось ещё более живым и здоровым.

— Да, — уклончиво ответила Аня, поправив чёрные волосы, глядя куда-то сквозь стекло на спешащих по улице Свободы людей. — Болела долго. Температура душила. Теперь нормально

— Ты из общаги? — Юра решился вступить в разговор. Высокий и худой, он чуть сутулился, опираясь локтями на подоконник, отчего казался ещё длиннее.

Аня качнула головой, и прядь чёрных волос мазнула по её щеке.

— Нет, я местная. Всю жизнь здесь, в Воронеже. Знаю этот город до последнего тупика в частном секторе.

Она смотрела на него своими карими глазами спокойно. Но Юре стало не по себе — слишком прямо глядела Аня, без девичьего смущения.

— Местная — это круто, — улыбнулся Миша, не замечая возникшего напряжения. — Значит, покажешь нам «настоящий» Воронеж? А то мы пока только по главным улицам круги нарезаем.

Аня медленно выпустила пар.

— Покажу, — пообещала она, и в её голосе проскользнула странная интонация, похожая на затаённую усмешку. — А вы не местные?

— Не-а, — ответил Миша, — мы вообще из другой области.

Юра почувствовал, как по спине пробежал мимолётный холодок. В голове на мгновение всплыл вчерашний рассказ Серёжи про «инкуба в юбке» и аромат лилий, но он тут же отогнал эту мысль. «Просто совпадение», — подумал он, затягиваясь своей одноразкой. «Обычная девчонка после затяжного гриппа. Просто очень бледная».

***

Вечерний Северный район встретил парней колючим ветром и бесконечным потоком машин. Миша, потирая озябшие ладони, недовольно косился на бронзовое дерево.

— Нет, Юр, ты мне объясни, на кой чёрт нам этот котёнок на краю географии? — бурчал он, переминаясь с ноги на ногу. — Мы от центра ехали сорок минут в забитом ПАЗике. Могли бы спокойно в «Галерее Чижова» погреться или в общаге в игру по сети рубануть.

Юра, возвышаясь над другом своей долговязой фигурой, только поправил шарф. Его русые волосы растрёпал ветер, а взгляд был прикован к выходу из торгового центра неподалёку.

— Она написала, здесь начинается какой-то особенный маршрут, — негромко ответил Юра. — Тебе полезно, Миш, хоть район увидим, кроме нашего истфака.

— Привет, ребята! Спасибо, что подождали.

Аня появилась бесшумно. На ней было длинное чёрное пальто и объёмный шарф, в который она почти спрятала лицо.

— Ну что, готовы увидеть нетуристический Воронеж? — она улыбнулась, и Юра почувствовал, как внутри что-то странно дрогнуло. — Пойдёмте, здесь за дворами есть места, я-то знаю.

Они свернули с шумной Лизюкова вглубь кварталов. Аня вела их через лабиринты дворов, где старые пятиэтажки тесно прижимались друг к другу, а свет из кухонных окон падал на пожелтевшую листву неровными квадратами. Она рассказывала истории: не о царях и указах, которые они зубрили в школе и на парах, а о людях. О художнике, который расписал целый подъезд в одном из этих домов, о старом саде, спрятанном между новостройками, о трамвайных рельсах, которые ведут в никуда и многие другие.

Юра шёл чуть позади, наблюдая за ней. Миша, поначалу настроенный скептически, быстро разговорился и теперь азартно расспрашивал Аню о местных «заброшках», но Юра почти не слушал их голоса.

Он смотрел на то, как Аня поправляет прядь волос, как она замирает на секунду, вдыхая прохладный воздух, и как легко, почти невесомо она ступает по разбитому асфальту. В какой-то момент, когда они переходили узкую неосвещённую дорожку, Аня случайно задела его рукой. Её пальцы оказались ледяными, но Юру словно ударило током.

— Замёрзла? — спросил он, и его собственный голос показался ему неожиданно низким.

— Мне всегда холодно, — ответила она, мельком взглянув на него. — Но это ничего. В этом городе тепло только внутри, понимаешь?

Они вышли к обрыву на берег Воронежского водохранилища, когда Миша отстал на полсотни шагов — возился с телефоном, пытаясь поймать кадр.

Юра остановился у ржавого ограждения. Внизу чернела вода, на том берегу россыпь огней — левый берег, весь в точках, как дальняя галактика. Ветер бил прямо в лицо, холодный, с запахом речной сырости и прелой листвы.

Аня встала рядом. Ближе, чем нужно. Он почувствовал, как от неё пахнуло лилиями — сладко, тяжело, не по-уличному.

— Красиво, — сказал Юра. Голос сел от ветра, получилось сипло.

— Это мой город, — произнесла Аня, глядя на огни. — Знаешь, в чём его фокус? Он не показывает то, что у него внутри. Ты должен сам хотеть это увидеть. Иначе так и будешь пялиться на проспект Революции, как все.

Юра повернул голову. Она стояла вполоборота, и ветер трепал её чёрные волосы, открывая бледную шею. Кожа в свете фонаря казалась не живой, а какой-то... старой, что ли. Будто её не грело солнце никогда.

— А ты хочешь, чтобы я увидел? — спросил он.

Аня медленно перевела взгляд на него. Темнота её глаз была почти полной.

— Я ещё не решила, — сказала она. — Может, хочешь. А может, пожалеешь.

Она улыбнулась — одними губами, без тепла.

Юре стало не по себе. Но отодвинуться он не мог. Словно она держала его за рёбра.

— Ты странная, — выдохнул он.

— Я знаю, — она отвернулась обратно к городу. — Ты тоже, Юра. Поэтому мы здесь и стоим.

За спиной хрустнула гравием кроссовка Миши.

— Ну вы даёте! — крикнул он издалека. — Там вид отпадный, я ща, только фотик настрою!

Аня сделала шаг в сторону, от Юры. Холод ушёл с её места — и сразу стало легче дышать. И пустее.

— Не говори Мише, — тихо сказала она. — Не надо ему про город. И про меня.

Юра кивнул, хотя не понял, зачем это секретить.

Она взяла его за руку. Пальцы ледяные, тонкие, с длинными ногтями. Сжала на секунду — и отпустила.

— Пошли, — сказала Аня. — А то он упадёт с обрыва со своим фото.

И пошла вперёд, не оборачиваясь. Юра посмотрел на свои пальцы. Они ещё помнили её холод.

Это не было похоже на то, что он читал в книгах. Это было острее. Словно он, всю жизнь изучавший историю прошлого, впервые по-настоящему почувствовал настоящее. И в этом настоящем была только Аня.

***

Они спустились с обрыва, когда холод пробрался уже под куртки, и вышли к типичному двору-колодцу, где в цоколе пятиэтажки ярко-красным неоном полыхала вывеска «Красное & Белое». Этот свет казался вызывающе тёплым в синеве октябрьского вечера.

— Слушайте, я на секунду, — Миша хлопнул себя по карманам. — Надо сигарет взять и пару энергетиков на завтра, а то на лекции по археологии я просто усну лицом в парту. Вам взять чего?

Юра покачал головой, а Аня лишь плотнее закуталась в шарф, отрицательно блеснув глазами. Как только звякнула входная дверь, и Миша исчез в ярко освещённом нутре магазина, во дворе воцарилась странная, почти вакуумная тишина. Слышно было только, как где-то вдалеке надрывно гудит проспект.

Юра стоял, нелепо переминаясь на своих длинных ногах. Он чувствовал себя слишком высоким, слишком неуклюжим рядом с ней. Аня прислонилась спиной к шершавой стене дома, прямо на границе света от вывески и густой тени.

— Ты всё время смотришь на меня, — сказала она негромко. Не вопрос. Утверждение.

Юра внезапно дёрнул плечом и посмотрел на неё.

— Ты на меня — тоже.

Она не отвела взгляд. Тёмные глаза, почти без зрачков, не мигали.

— Я рассматриваю, — сказала она. — Ты не похож на других.

— Чем?

Он замолчал, испугавшись таких сравнений. Русые волосы спали ему на глаза, и он поспешно откинул их назад. Аня подняла голову. В свете неона её кожа приобрела розоватый оттенок, но глаза оставались тёмными, затягивающими.

— Ты странный, Юра, — она произнесла его имя медленно, почти по слогам. — Люди бегают, суетятся, боятся. А ты... стоишь. Как будто ждёшь чего-то. Или кого-то.

Юра сглотнул.

— Может, жду.

— И дождался? — она почти шептала, но голос был отчётлив, как хруст стекла.

Аня отделилась от стены и подошла к нему вплотную. Её пальцы задержались на ткани, скользнули выше, к шее. Ледяные. Юра вздрогнул, но не отодвинулся.

— Замёрз? — спросила она.

— А ты?

— Мне всегда холодно. Но я привыкла.

Её пальцы на секунду замерли у его кадыка. Там, где бьётся пульс. Она смотрела на свою руку, а потом перевела взгляд на его лицо.

— Сильно бьётся, — сказала она. — Испугался?

— Нет, — соврал Юра.

— Правильно. Бояться меня не надо.

Она убрала руку, оставив на его шее холодный след. И отступила на шаг. Он почувствовал пустоту — тепло её отсутствия.

— Ты странная, — выдохнул он.

— Ты уже говорил. — Она усмехнулась, одними губами. — Я запомнила.

Она смотрела на него теперь с интересом, как кот на птицу, которая ещё не поняла, что может улететь, но уже замерла.

— Хочешь узнать, почему мне всегда холодно? — спросила она.

— Хочу.

— Может, расскажу. В другой раз. Если захочешь ещё меня увидеть.

Юра не успел ответить — дверь магазина с грохотом распахнулась, и на крыльцо вывалился сияющий Миша, гремя банками энергетика в пластиковом пакете.

— Всё, бастион взят! — провозгласил он, не замечая повисшего в воздухе напряжения. — Идём к остановке? А то я уже пальцев на ногах не чувствую.

Аня уже стояла в стороне, лицо непроницаемое, руки в карманах. Только взгляд — быстрый, тёмный — скользнул по Юре.

Она не сказала больше ни слова до самой остановки. Но когда прощались, взяла его за запястье. Пальцы сжали на секунду, почти больно. И отпустила.

— Пока, Юра, — сказала она.

И ушла. Не обернулась.

А он стоял и смотрел, как её чёрное пальто тает в темноте. И чувствовал на запястье её холод — как клеймо.